База знаний

Текст задания:
1. Это было зимой тысяча девятьсот сорок первого года в осаждённом Ленинграде. 2.Уже много дней и
ночей не было электричества, в трубах замёрзла вода, три последних декабрьских дня никто во всём
городе не получал хлеба.
З.В эти самые тяжёлые для Ленинграда дни гитлеровцы усилили бомбардировку города. 4. Мы,
мальчишки, часто ночевали в траншеях, вырытых напротив нашего дома. 5.В них было теплее, почти
всегда горел огарок свечи или фонарь, а главное — всегда было людно. 6. Невдалеке от нас стояла батарея
зениток, охранявшая один из невских мостов. 7.Порой к нам в траншею заглядывали артиллеристы. 8.
Все они были худые, с осунувшимися от бессонных ночей лицами. 9.Как мы радовались каждый раз их
приходу! 10. Они- то и устроили для нас новогоднюю ёлку.
11. Не думайте, что это была большая, пышная ёлка. 12.Высота её была не больше метра, несколько
сучков покрывали тонюсенькие светло-зелёные иголочки. 13. Зато вся она была в игрушках.
14. Висело на ёлке и несколько винтовочных гильз, а на самой макушке — ярко начищенная
красноармейская бляха с пятиконечной звездой.
15. Где достали артиллеристы ёлку, для нас так и осталось тайной.
16. Все мы знали, что поблизости нигде ёлок не было. 17.Мы сидели, как заворожённые,
уставившись на несколько потрескивавших свечных огарков, оставшихся, вероятно, от предыдущего
года. 18.Не было вокруг нашей ёлки плясок, не было весёлого смеха. 19. А вместо подарков каждому из
нас зенитчики дали по куску сахара.

Чем отличается экзамен от зачета? Чем сессия отличается от аттестации? Что такое лекция, семинар, коллоквиум, курсовая и дипломная работа? Что такое балльно-рейтинговая система и академические кредиты?

Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им «своими словами» суть непереводимых русских понятий — «интеллигенция», «пошлость», «мещанство» и «хамство». Говорят, с «интеллигенцией», «пошлостью» и «мещанством» он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово «хамство», так и не смог. Обращение к синонимам ему не помогло, потому что синонимы — это слова с одинаковым значением, а слова «наглость», «грубость» и «нахальство», которыми пытался воспользоваться Набоков, решительным образом от «хамства» по своему значению отличаются. Наглость — это в общем-то способ действия, то есть напор без моральных и законных на то оснований, нахальство — это та же наглость плюс отсутствие стыда, что же касается грубости, то это скорее — форма поведения, нечто внешнее, не затрагивающее основ, грубо можно даже в любви объясняться, и вообще действовать с самыми лучшими намерениями, но грубо, грубо по форме — резко, крикливо и претенциозно. Как легко заметить, грубость, наглость и нахальство, не украшая никого и даже заслуживая всяческого осуждения, при этом все-таки не убивают наповал, не опрокидывают навзничь и не побуждают лишний раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом. Грубость, наглость и нахальство травмируют окружающих, но все же оставляют им какой-то шанс, какую-то надежду справиться с этим злом и что-то ему противопоставить. Помню, еду я в ленинградском трамвае, и напротив меня сидит пожилой человек, и заходит какая-то шпана на остановке, и начинают они этого старика грубо, нагло и нахально задевать, и тот им что-то возражает, и кто-то из этих наглецов говорит: «Тебе, дед, в могилу давно пора!» А старик отвечает: «Боюсь, что ты с твоей наглостью и туда раньше меня успеешь!» Тут раздался общий смех, и хулиганы как-то стушевались. То есть — имела место грубость, наглость, но старик оказался острый на язык и что-то противопоставил этой наглости. С хамством же все иначе. Хамство тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить. И вот я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно: хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом — умноженные на безнаказанность. Именно в безнаказанности все дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву. Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство — это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного — слабому», потому что хамство — это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство — это неравенство. Десять лет я живу в Америке, причем не просто в Америке, а в безумном, дивном, ужасающем Нью-Йорке, и все поражаюсь отсутствию хамства. Все, что угодно, может произойти здесь с вами, а хамства все-таки нет. Не скажу, что я соскучился по нему, но все же задумываюсь — почему это так: грубые люди при всем американском национальном, я бы сказал, добродушии попадаются, наглые и нахальные — тоже, особенно, извините, в русских районах, но хамства, вот такого настоящего, самоупоенного, заведомо безнаказанного, — в Нью-Йорке практически нет. Здесь вас могут ограбить, но дверью перед вашей физиономией не хлопнут, а это немаловажно».