Критика белинского мертвые души сочинение

Рождение на свет такого уникального и художественно мощного произведения, как знаменитая поэма Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», произвело настоящее движение в среде русских литераторов и критиков. (История создания поэмы «Мертвые души»: замысел поэмы).

Признаком силы этой поэмы является то, что все литераторы, писатели, поэты и критики в один голос говорили о неповторимости и важности этого произведения. Важно отметить мнение знаменитого русского критика Белинского, а также мнение его антагониста – критика Шевырева.

Критика Белинского: глубина общественной идеи

По мнению Белинского, «Мертвые души» стоят выше всего, что было в русской литературе. Главной причиной это является то, что это же ставшее бессмертным произведение содержит в себе глубину общественной идеи и высокую художественную выразительность образов и картин.

Гоголь сумел совместить в одной поэме живые, чрезвычайно важные национальные мотивы и высокохудожественные идеалы, которые помогли ему подчеркнуть и в необходимый момент выделить заложенные писателем в поэму идеи.

Белинский подчеркивает, что в поэме нет ничего комического и вызывающего смех, и очевидно, что у автора не было желания насмешить читателя, он преподносит выдуманные им события глубоко и серьезно, так как желает, чтобы подтекст его поэмы был услышан правильно, и чтобы истина стала по-настоящему открытой и очевидной для людей.

Белинский убежден, что данную поэму нельзя рассматривать со стороны привычной для гоголевского творчества сатиры, сам жанр «Мертвых душ» и замысел произведения, включающий целых три тома, говорит о том, что писатель желает, чтобы к образам и событиям поэмы относились с полной серьезностью и вниманием.

В. Г. Белинский о поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души» сочинение

В. Г. Белинский о поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души». Поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души» — грандиозное по свое­му значению произведение, она является частицей русской лите­ратурной сокровищницы. Необычная история создания «Мерт­вых душ» уже таит в себе немало удивительного. Гоголь руко­водствовался отнюдь не только литературными задачами. Как видно из его поэмы, все свои помыслы писатель отдавал России, будущему возрождению ее народа. Книга Гоголя исполнена мужественной и мудрой правды о жизни, о Родине, а самое глав­ное — о судьбах русского народа. Писатель безгранично любит свой народ, верит в его светлое будущее. При чтении поэмы осо­бенно живо трогает душу образ Руси-тройки. Здесь автор ут­верждает мысль о неостановимом движении Родины, выражает мечту о ее будущем и надежду на появление настоящих «добро­детельных» людей, способных спасти страну: «Предстанет не­сметное богатство русского духа. Подымутся русские движе­ния… И увидят, как глубоко заронилось в славянскую природу то, что скользнуло только по природе других народов…»

Поэма «Мертвые души» является и сатирическим произведе­нием. Гоголевская сатира адресована противоречиям самой дей­ствительности. Все сословия общества четко очерчены в раз­ных группах персонажей: уездное дворянство, губернское чи­новничество и дворянство, предприниматели нового типа, дворовые, слуги, крестьяне, столичное дворянство и чиновниче­ство. Писатель умело выделяет «говорящую» деталь внешнего облика героя. Сразу создается у читателя впечатление живого лица, выявляется психологическая сущность персонажа. Не­трудно вспомнить сходство с медведем, косолапость Собакеви- ча, расплывчатость черт пустослова Манилова. Или, например, облик Ивана Антоновича — «кувшинного рыла»: «Вся сердце- вина лица выступила у него вперед и пошла в нос». Сразу на­прашивается вывод, что это нос чиновника, привыкшего «вы­нюхивать» взятки. В «Мертвых душах» каждый портрет обла­дает индивидуальной глубиной. Все в нем неповторимо. Не менее поразительна способность автора вложить в уста тупых обывателей «разоблачительные» речи. Любой из них, разумеет­ся, высказывается о своем и по-своему. Но источник у всех об­щий. Все они и не подозревают о том, что обычные, привычные их разглагольствования обнаруживают прежде всего убогость, тупость, грубость, ханжество. Собакевич критикует своих зна­комых. Но достаточно послушать его, чтобы убедиться, что он считает себя лучше всех, а в поношении близких находит един­ственное удовольствие. Чем больше откровенничает «медведь», тем яснее становится: наступать на чужие ноги не дурная при­вычка, а сущность его натуры. Не только «ругатель» Собакевич, но и другие персонажи демонстрируют самые затаенные и смешные стороны своего характера. Автор позволяет выгово­риться Ноздреву, Манилову и другим. Бессознательно они вы­балтывают: один — свою наглость и глупость, другой — пустое, никчемное фантазерство. В поэме все: затейливые фамилии, предметы быта, туалета — выполняет резко обличительную функцию.

Главный герой поэмы — Чичиков. Он относится к предпри­нимателям нового типа. Автор затрагивает совершенно новый социальный процесс, зарождавшийся в феодальной России, — появление дельцов буржуазного толка. Вместе с тем чувствуется вся глубина противоречий жизни страны. Простые жители не могут найти средств для самого скромного существования. Отсю­да в поэме появляется «говорящая» фамилия — Копейкин. Лишь потерявшие совесть занимаются ростовщичеством, подло­гом, взяточничеством: копят капитал от копейки до миллионов. Горькая правда капитана Копейкина незримо присутствует и в рас­суждениях писателя о тех ленивых душой читателях, которые не хотят знать истину. Наступательная позиция писателя против лжепатриотов необычайно актуальна и для нашего времени. В поэме ярко, зримо отражены неминуемые последствия дегра­дации определенных слоев российского общества. И вместе с тем — мечта о возрождении страны, вера в изначальные силы народа. Сама тема поэмы — это критичное отношение ко всем порочным явлениям.

Социальная почва, на которой процветали Чичиковы, Мани­ловы, Собакевичи, давно разрушена. А зло бюрократизма, при­способленчества, накопительства продолжает мешать человече­ству. Разящая сатира Гоголя необходима и нашему времени. Важно, может быть, даже более, и другое. В произведении — пу­гающая картина разобщенности людей, их отчуждения от под­линного смысла жизни.

Герои Гоголя окончательно утратили способность по-настоя­щему видеть, слышать, думать. Их поведение, механическое, заданное раз и навсегда, подчинено единственной страсти — приобретать: материальные блага, положение в обществе, чины на службе. Человек потерял человеческое лицо. А это уже не смешно — страшно. Такая участь подстерегает каждого, кто от­вернется от неповторимо многообразного духовного бытия. Страстное желание художника пробудить сонное человеческое сознание созвучно любой эпохе застоя. Книга актуальна и в на­стоящее время.

Действительно, справедливы слова Белинского, что поэма эта в самом деле выхвачена «из тайника народной жизни». Это под­тверждается каждым словом, каждой строкой этого «русского, национального творения». Поэма Гоголя «Мертвые души», ис­полненная мужественной и мудрой правды о жизни, завершает­ся лирическим раздумьем о судьбах Родины. «Русь, куда ж не­сешься ты? Дай ответ». Большой эмоциональной силой проник­нута авторская вера в ее развитие. Я думаю, что это великое произведение будет жить в веках и бережно передаваться от по­коления к поколению.

Мнение критика Шевырева

В оценке значимости и художественной ценности «Мертвых душ» критик Шевырев – извечный антагонист Белинского и «натуральной школы» — больше всего выделяет двойственность творчества Гоголя и его внутреннюю противоречивость, которая находит отображение в его произведениях.

Шевырев предполагает, что в первую очередь, в поэме стоит обратить внимание на резкую и явную противоположность внешнего мира и его содержания с прекрасным миром искусства.

По мнению критика, только один Гоголь сумел настолько гармонично воплотить подобную противоречивость жизни в искусство, и сумел сделать это с пользой для людей и полным пониманием того, что именно необходимо выделить в этой неустанной борьбе между реальностью и вымыслом, без которой невозможно создать высокохудожественное произведение того уровня и смыслового наполнения.

Гоголь в русской литературе

/В.Г. Белинский. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. Москва. В университетской типографии. 1842. В 8-ю д. л. 475 стр./

Есть два способа выговаривать новые истины. Один – уклончивый, как будто не противоречащий общему мнению, больше намекающий, чем утверждающий; истина в нем доступна избранным и замаскирована для толпы скромными выражениями: если смеем так думать, если позволено так выразиться, если не ошибаемся, и т. п. Другой способ выговаривать истину — прямой и резкий, в нем человек является провозвестником истины, совершенно забывая себя и глубоко презирая робкие оговорки и двусмысленные намеки, которые каждая сторона толкует в свою пользу и в которых видно низкое желание служить и нашим и вашим. «Кто не за меня, тот против меня» — вот девиз людей, которые любят выговаривать истину прямо и смело, заботясь только об истине, а не о том, что скажут о них самих… Так как цель критики есть истина же, то и критика бывает двух родов: уклончивая и прямая. <…>

Не углубляясь далеко в прошедшее нашей литературы, не упоминая в многих предсказаниях «прямой критики», сделанных давно и теперь сбывшихся, скажем просто, что из ныне существующих журналов только на долю «Отечественных записок» выпала роль «прямой» критики. <…> Давно ли многие не могли нам простить, что мы видели великого поэта в Лермонтове? Давно ли писали о нас, что мы превозносим его пристрастно, как постоянного вкладчика в наш журнал? — И что же! Мало того, что участие и устремленные на поэта полные изумления и ожидания очи целого общества, при жизни его, и потом общая скорбь образованной и необразованной части читающей публики, при вести о его безвременной кончине, вполне оправдали наши прямые и резкие приговоры о его таланте, — мало того: Лермонтова принуждены были хвалить даже те люди, которых не только критик, но и существования он не подозревал и которые гораздо лучше и приличнее могли бы почтить его талант своею враждою, чем приязнию… Но эти нападки на наш журнал за Марлинского1 и Лермонтова ничто в сравнении с нападками за Гоголя…

Из существующих теперь журналов «Отечественные записки» первые и одни сказали и постоянно, со дня своего появления до сей минуты, говорят, что такое Гоголь в русской литературе…2 Как на величайшую нелепость со стороны нашего журнала, как на самое темное и позорное пятно на нем указывали разные критиканы, сочинители и литературщики на наше мнение о Гоголе… Если б мы имели несчастие увидеть гения и великого писателя в каком-нибудь писаке средней руки, предмете общих насмешек и образце бездарности, — и тогда бы не находили этого столь смешным, нелепым, оскорбительным, как мысль о том, что Гоголь — великий талант, гениальный поэт и первый писатель современной России… За сравнение его с Пушкиным на нас нападали люди, всеми силами старавшиеся бросать грязью своих литературных воззрений в страдальческую тень первого великого поэта Руси…3 Они прикидывались, что их оскорбляла одна мысль видеть имя Гоголя подле имени Пушкина; они притворялись глухими, когда им говорили, что сам Пушкин первый понял и оценил талант Гоголя и что оба поэта были в отношениях, напоминавших собою отношения Гёте и Шиллера4. <…>

Вообще, ни один поэт на Руси не имел такой странной судьбы, как Гоголь: в нем не смели видеть великого писателя даже люди, знавшие наизусть его творения; к его таланту никто не был равнодушен: его или любили восторженно, или ненавидели. И этому есть глубокая причина, которая доказывает скорее жизненность, чем мертвенность нашего общества. Гоголь первый взглянул смело и прямо на русскую действительность, и если к этому присовокупить его глубокий юмор, его бесконечную иронию, то ясно будет, почему ему еще долго не быть понятным и что обществу легче полюбить его, чем понять… Впрочем, мы коснулись такого предмета, которого нельзя объяснить в рецензии. Скоро будем мы иметь случай поговорить подробно о всей поэтической деятельности Гоголя, как об одном целом, и обозреть все его творения в их постепенном развитии5. Теперь же ограничимся выражением в общих чертах своего мнения о достоинстве «Мертвых душ» — этого великого произведения. <…>

►Другие статьи критиков о поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души»:

В.Г. Белинский. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя

• Гоголь в русской литературе
• Субъективность автора в поэме
• Русский дух в «Мертвых душах». Юмор, ирония и сатира в поэме

К.С. Аксаков. Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или Мертвые души

• Поэма Гоголя — древний, гомеровский эпос
• Содержание и слог поэмы «Мертвые души». Сущность русского народа
• Сравнения в поэме Гоголя. Характер героев Гоголя
• Гоголь — поэт из Малороссии. Малороссийский язык Гоголя

С.П. Шевырёв. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя

• Внешняя жизнь и содержание поэмы. Образ Чичикова
• Образы помещиков. Герои поэмы «Мертвые души»
• Лакей Петрушка и кучер Селифан. Город N. как действующее лицо поэмы
• Связь искусства с жизнью
• Комический юмор Гоголя
• Творческая фантазия Гоголя. Картины русской природы. Сравнения
• Характеры героев Гоголя — общие типы
• Связь между поэмой и жизнью. Язык и слог «Мертвых душ»

► Перейти к оглавлению книги «Русская литературная критика XIX века: Хрестоматия литературно-критических материалов»

►

Несколько интересных сочинений

• Сочинение Варвара и Кудряш в пьесе Гроза Островского
  Почти все герои «темного царства» являются жертвами местных самодуров. Однако, хоть Варвара и Кудряш исключениями не будут, их позиция жертвы, в отличие от остальных пассивных обитателей царства, достаточно активна.
• Сочинение по картине Левитана Ранняя весна (описание)
• Сочинение по рассказу Тургенева Бежин луг 6 класс
  В Чернском уезде Тульской губернии главный герой охотился на тетеревов. Он заблудился, и только под вечер вышел к месту, которое называется Бежин луг. Часто в своих рассказах И.С. Тургенев описывает
• Мое отношение к Печорину (9 класс) сочинение
  Роман «Герой нашего времени» — явление незаурядное, он занимает особое место в художественной литературе XIX века. М.Ю. Лермонтов в своем произведении вынуждает читателя пытаться понять поступки героев
• История создания повести Невский проспект Гоголя
  На протяжении трех лет с 1830 года Гоголь ходил на занятия, которые проводились на территории Академии искусств. Там он был вольноприходящим студентом, поэтому посещал далеко не все мероприятия и занятия

Рождение на свет такого уникального и художественно мощного произведения, как знаменитая поэма Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», произвело настоящее движение в среде русских литераторов и критиков. (История создания поэмы «Мертвые души»: замысел поэмы).

Признаком силы этой поэмы является то, что все литераторы, писатели, поэты и критики в один голос говорили о неповторимости и важности этого произведения. Важно отметить мнение знаменитого русского критика Белинского, а также мнение его антагониста – критика Шевырева.

Критика Белинского: глубина общественной идеи

По мнению Белинского, «Мертвые души» стоят выше всего, что было в русской литературе. Главной причиной это является то, что это же ставшее бессмертным произведение содержит в себе глубину общественной идеи и высокую художественную выразительность образов и картин.

Гоголь сумел совместить в одной поэме живые, чрезвычайно важные национальные мотивы и высокохудожественные идеалы, которые помогли ему подчеркнуть и в необходимый момент выделить заложенные писателем в поэму идеи.

Белинский подчеркивает, что в поэме нет ничего комического и вызывающего смех, и очевидно, что у автора не было желания насмешить читателя, он преподносит выдуманные им события глубоко и серьезно, так как желает, чтобы подтекст его поэмы был услышан правильно, и чтобы истина стала по-настоящему открытой и очевидной для людей.

Белинский убежден, что данную поэму нельзя рассматривать со стороны привычной для гоголевского творчества сатиры, сам жанр «Мертвых душ» и замысел произведения, включающий целых три тома, говорит о том, что писатель желает, чтобы к образам и событиям поэмы относились с полной серьезностью и вниманием.

Колебания Белинского в отношении «Мертвых Душ»

Это вызвало даже резкую отповедь Белинского, в защиту униженных мировых гениев. Сам Белинский не посвятил «Мертвым Душам» целой статьи, но несколько раз в разных работах отзывается о них сочувственно. «Мертвые Души», по его словам, «творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни, столь же истинное, сколько и патриотическое, беспощадно сдергивающее покров с действительности и дышащее страстною, нервистою, кровною любовью к плодовитому зерну русской жизни. «Мертвые души», по словам этого знаменитого критика, – творение, необъятно художественное по концепции и выполнению, по характерам действующих лиц и подробностям русского быта и, в то же время, глубокое по мысли, социальное, общественное и историческое». Белинский был живо затронут также лиризмом Гоголя, романтическими порывами его души, его страстным исканием живой русской души. Белинского заинтересовали и обещания Гоголя дать продолжение поэмы с другими лицами, хотя после «славянофильских» восторгов Шевырева и К. Аксакова по поводу этих будущих идеальных русских героев, западник-Белинский стал критически относиться к обещаниям Гоголя. Он даже прозрел в этих обещаниях опасность, грозящую гоголевскому таланту, и стал печатно убеждать его «не увлекаться такими замыслами, которые не отвечают вполне определившемуся характеру его таланта». По адресу К. Аксакова, Белинский сказал: «истинная» критика «Мертвых Душ» должна состоять не в восторженных криках о Гомере и Шекспире, об акте творчества, о тройке, – нет, истинная критика должна раскрыть пафос поэмы, который состоит в противоречии общественных форм жизни с её глубоким субстанциальным началом, доселе еще таинственным, доселе не открывшимся собственному сознанию и неуловимым ни для какого определения. Увлекавшийся в этого период философией Гегеля Белинский, как и Гоголь, старался определить идеальные стороны народности русской, – то положительное, что она должна внести в сокровищницу человеческой культуры, чтобы завоевать право на почетный титул «исторического» народа. Ясное определение русских идеалов – и искажение этих идеалов в изображенной Гоголем русской жизни, – вот, те основания, на которые рекомендовал Белинский вступить серьезному критику «Мертвых Душ».

Мнение критика Шевырева

В оценке значимости и художественной ценности «Мертвых душ» критик Шевырев – извечный антагонист Белинского и «натуральной школы» — больше всего выделяет двойственность творчества Гоголя и его внутреннюю противоречивость, которая находит отображение в его произведениях.

Шевырев предполагает, что в первую очередь, в поэме стоит обратить внимание на резкую и явную противоположность внешнего мира и его содержания с прекрасным миром искусства.

По мнению критика, только один Гоголь сумел настолько гармонично воплотить подобную противоречивость жизни в искусство, и сумел сделать это с пользой для людей и полным пониманием того, что именно необходимо выделить в этой неустанной борьбе между реальностью и вымыслом, без которой невозможно создать высокохудожественное произведение того уровня и смыслового наполнения.

Отрицательные отзывы критиков: Булгарин, Сенковский, Полевой

Булгарин призвал многое в произведении Гоголя забавным и смешным, признал наличность умных замечаний, но заявил, что все эти счастливые частности тонут в странной смеси вздора, пошлостей и пустяков. В общем, «Мертвые души» показались ему произведением не совсем приличным и несерьезным. Гоголя он сравнил с Поль де Коком.

Таково же отношение к «Мертвым Душам» Сенковского, – он не отрицает присутствия в «поэме» легкого остроумия, но не видит серьезной художнической наблюдательности: «стиль его грязен, картины зловонны», – говорит придирчивый критик, – правды русской жизни он в поэме не нашел.

Полевой, застарелый романтик, не мог переварить гоголевского реализма и признал в «Мертвых Душах» – грубую карикатуру, которая перешла за предел изящного. Произведение это он называет «неопрятной гостиницей», «клеветой на Россию». «Сколько грязи в этой поэме! – продолжает Полевой. – И приходится согласиться, что Гоголь – родственник Поль де Кока. Он – в близком родстве и с Диккенсом, но Диккенсу можно простить его грязь и уродливость за светлые черты, а их не найти у Гоголя».

Н. А. Котляревский о реализме «Мертвых Душ»

Ярко проявившийся в «Мертвых душах» талант Гоголя помог ему создать школу русского реалистического романа. Позднейший русский критик, Нестор Александрович Котляревский совершенно справедливо характеризует ширину и глубину этого таланта.

Н. В. Гоголь, автор «Мертвых Душ». Портрет работы Ф. Мюллера, 1841

Гоголь, «как большой художник, творит людей словами, и они стоят, как живые, перед нами, но, кроме этой жизненности и жизнеспособности, эти люди обладают и еще одним качеством, которым они обязаны тому же таланту автора, но, главным образом, его зоркому и серьезному взгляду на жизнь. Это качество – их типичность. Они все «типичны», т. е. их умственный склад, темперамент, их привычки, образ их жизни не есть нечто случайное, или исключительное, нечто лично им принадлежащее, – весь их внутренний мир, и вся обстановка, которую они создают вокруг себя – художественный итог внутренней и внешней жизни целых групп людей, целых кругов, классов, воспитавшихся в известных исторических условиях; и эти условия не скрыты от вас, а пояснены нам именно благодаря типичности тех лиц, которых автор выставил, как художественный синтез всех своих наблюдений над жизнью.

Возьмем ли мы помещичьи типы, и мы сразу увидим, что в них дана вся патология дореформенного дворянства, с его маниловщиной на чужом труде, с кулачеством Собакевича, не отличающего одушевленного раба от неодушевленного, с ноздревщиной, которая знает, что, в силу дворянского своего положения, она всегда сумеет вывернуться и не погибнет, с самодурством Кошкарева, который учреждал министерства и департаменты в своей усадьбе, мня себя самодержавным, или, наконец, с благомыслием и добродушием Тентетникова, который прел на корню, избавленный от необходимости к чему-либо приложить свою волю и энергию.

Почти в каждом из гоголевских типов можно найти такую типичность. Всегда выведенное им лицо интересно и само по себе, как известная разновидность человеческой природы, и кроме того, как цельный образ, по которому можно догадаться о культурных условиях, среди которых он вырос. В этом смысле Гоголь для своей эпохи был единственный писатель: ничей взор не проникал так вглубь русской жизни, никто не умел придать такую типичность своим образам и, если в оценке художественного рассказа выдвигать на первый план эту способность писателя обнаруживать тайные пружины окружающей его жизни, показывать нам, какими общими течениями мысли, какими чувствами, стремлениями, среди каких привычек живет не одно какое-нибудь лицо, а целые группы лиц, из которых слагается общественный организм, – если эту способность ценить в бытописателе-реалисте, то, бесспорно, историю русского реального романа придется начинать с «Мертвых душ» Гоголя».

К истории одного спора (В.Г. Белинский, С.П. Шевырев и К.С. Аксаков о «Мертвых душах»)

The History of One Dispute (V.G.Belinsky, S.P. Shvyryov and K.S. Aksakov about the ?Dead Souls?)

К 200-летию со дня рождения В.Г. Белинского

Греков Владимир Николаевич доцент кафедры филологии историко-филологического факультета Православного Института Св. Иоанна Богослова (Москва), [email protected]

Vladimir N. Grekov Associate Professor at the chair of philology, Historical and Philological Faculty, Orthodox Institute of St. John the Evangelist (Moscow),

Аннотация В предлагаемой статье рассматривается полемика К.С. Аксакова и В.Г. Белинского о «Мертвых душах». Автор попытался взглянуть на эту полемику через призму понимания античного мира и античной культуры самим Гоголем и его истолкователями – Белинским и К. Аксаковым. К. Аксаков увидел тайну Гоголя в том, что С.П. Шевырев считал удачным приемом или даже подражанием. Спор об эпосе из чисто художественного превращается в исторический, о прошлом, настоящем и будущем России.

Ключевые слова: В.Г. Белинский, К.С. Аксаков, С.П. Шевырев, Н.В. Гоголь, славянофилы, спор о «Мертвых душах».

Abstracts The article is devoted to the controversy of K.S. Aksakov and V.G. Belinsky on the «Dead souls». The author tried to look at the controversy through the prism of the understanding of the ancient world and of the ancient culture by Gogol and his interpreters – Belinsky and K. Aksakov. K. Aksakov saw the mystery of Gogol in that S.P. Shevirev considered successful reception or even imitation. The debate on the epic from a purely artistic turns in history, of the past, present and future of Russia.

Key words: V.G. Belinsky, K.S. Aksakov, S.P. Shevirev, N.V. Gogol, the slavophiles, the dispute on the ?Dead souls?.

После выхода брошюры К.С. Аксакова о «Мертвых душах» и его полемики с В.Г. Белинским1 Н.В. Гоголь высказал свое суждение. Он одобряет намерения Константина Сергеевича, но не вполне доволен или даже обще недоволен результатом, подчеркивая: «разница страшная между диалектикою и письменным созданием». По существу, это упрек в преждевременности, в незрелости публикации «мыслей-ребенков», которые в своей основе, потенциально, могли бы быть вполне основательными. Приведем полностью слова Гоголя из его письма С.Т. Аксакову от 6 (18) марта 1843 г. из Рима: «Константину Сергеевичу скажите, что я и не думал сердиться на него за брошюрку, напротив, в основании своем она замечательная вещь. Но разница страшная между диалектикою и письменным созданием, и горе тому, кто объявляет какую-нибудь замечательную мысль, если эта мысль – еще ребенок, не вызрела и не получила образа, видного всем, где бы всякое слово можно почти щупать пальцем. И вообще, чем глубже мысль, тем она может быть детственней самой мелкой мысли»2. Воспринимая слова Гоголя как неодобрение (хотя и мягкое) К. Аксакова, исследователи тем самым автоматически предполагают, что Аксаков не досказал, не развил полностью свою концепцию, так что его понимание было не адекватно гоголевскому3.

А.Д. Синявский высказывает свое предположение: «Не Аксакову, но поэме еще надлежало созреть до Гомера. Общий же курс и подход были выбраны правильно. Гоголь в “Мертвых Душах” пробовал на новой основе возродить древний эпос»4. Критик же невзначай «выболтал» тайну, еще до того, как она воплотилась в художественное слово.

Итак, К. Аксаков попытался угадать «художественное слово» еще до того, как оно было произнесено. Белинский же расслышал это слово иначе и решил, что все уже сказано. Потому и начал полемику со своим бывшим другом. Яростность атаки Белинского удивила Константина, тем более, что их спор имел предысторию. И предысторию довольно длинную. Разногласия – правда, не столь принципиальные – обнаружились уже в переписке К. Аксакова и В.Г. Белинского в 1839-1840 гг. Известно также, что свою статью Аксаков вначале собирался поместить в «Москвитянине», но натолкнулся на сопротивление С.П. Шевырева и тогда выпустил ее отдельным изданием за свой счет.

Значит, разногласия с Шевыревым обнаружились раньше, чем с Белинским. Было в ней, видимо, нечто, резко противоречащее собственным эстетическим устремлениям Шевырева, причем настолько, что он не без ехидства отмечал провал молодого критика, «всеобщий хохот» над его статьей, называя это «возмездием за гордость». Более того, он почти присоединился к критике Белинского, находя в ней много дельного5.

Прежде чем пытаться разобраться в логике сближений и расхождений К. Аксакова с Белинским, да и с Шевыревым, нам надо понять собственный замысел критика, его логику. Эта логика определялась тем, что Аксаков воспринял «Мертвые души» как эпическую модель мира и уподобил ее гомеровской. Утверждая, что в поэме Гоголя этот древний эпос воскресает, Аксаков уточняет характер гоголевского созерцания в «Мертвых душах». Принципиально для него то, что в поэме обнаруживается «целое», т.е. «глубокое, внутри лежащее содержание общей жизни, связующей единым духом все свои явления»6. Он следует традиции, сложившейся еще в немецкой эстетике, разделять античную и новую поэзию. Античному искусству приписывалась гармония, изначальная цельность изображаемого им бытия. Новое, романтическое искусство принесло дифференциацию, усложнение картины мира, смену самих принципов жизни. Это связывалось с влиянием христианства, изменившего людей. А.В. Шлегель признавал: «Греческий идеал человечности состоял в гармоническом равновесии всех сил. Это была естественная гармония. Новейшие народности пришли к сознанию своего внутреннего раздвоения, которое делает такой идеал недостижимым. Отсюда стремление их поэзии примирить, слить воедино эти два мира – чувственный и духовный, между которыми мы колеблемся»7. Различие между античностью и новым временем проводятся не только по принципу гармоничности – дисгармоничности. Первопричина дисгармонии – рефлексия. Античный мир потому и слит с природой, целостен, гармоничен, что бессознателен. Новое искусство призывает к сознанию. Позднейшие теоретики рассматривали бессознательное искусство как народное, ибо в нем не отражалась индивидуальность. Напротив, искусство новое выступало как личностное, а следовательно, и ненародное. Эту концепцию оспорил Хомяков, писавший в 1847 г., что античное искусство Гомера – «высшее художественное явление Греческой и, может быть, всемирной словесности – творения, носящие имя Гомера, были песнию народною». Смысл утверждений Хомякова состоит в том, что ненародной поэзии не бывает. Он видел в искусстве отражение не всемирного и не индивидуального, а именно народного духа. «Художество <�…> не есть произведение единичного духа, но произведение духа народного в одном каком-нибудь лице. Сохранение же имен в памяти народной или их забвение есть чистая случайность»8.

Развивая далее идею Хомякова, К. Аксаков пытается разгадать в «Мертвых душах» скрытую и непостижимую «тайну русской жизни». Но он ищет ее не в содержании поэмы, а в самом методе художества Гоголя, в «эпическом созерцании», которое он находит в поэме. Складывается впечатление, что тайна русской жизни для К. Аксакова равнозначна тайне русской или, по меньшей мере, гоголевской поэзии.

Содержание, тайна русской жизни – все это, разумеется, образы, художественные понятия. Какое же историческое содержание вкладывал в них критик? В конце поэмы любовь Чичикова к быстрой езде совпадает с субстанциональным народным чувством, «и здесь тотчас это общее народное чувство, возникнув, связало его с целым народом, скрыло его, так сказать; здесь Чичиков, тоже русский, исчезает, поглощается, сливаясь с народом в этом общем всему ему чувстве. Пыль от дороги поднялась и скрыла его; не видать, кто скачет, – видна одна несущаяся тройка. И когда здесь, в конце первой части, коснулся Гоголь общего субстанциального чувства русского, то вся сущность (субстанция) русского народа, тронутая им, поднялась колоссально, сохраняя свою связь с образом, ее возбудившим. Здесь проникает наружу и видится Русь, лежащая, думаем мы, тайным содержанием всей его поэмы. И какие эти строки, что дышит в них тайна “Мертвых душ” в изображении общей жизни»9. Но остановимся и спросим себя: в чем же здесь тайна? Неужели все сводится к идее быстрой езды – т.е. движения, развития, прогресса? Тогда почему это – эпос? Эпический мир, и Аксаков хорошо это понимал, не знал идеи развития. Это был мир с совершенными или несовершенными, но стабильными законами. Поэтому движение понимается Аксаковым как порыв, как желание, неосуществленное и, возможно, неосуществимое. Движение само заключает в себе свою тайну, оно не имеет цели, конечного пункта. В таком случае непонятно, почему движение представляет собой искомый национальный порыв, субстанциональное национальное чувство. Но противоречия на самом деле в суждении К. Аксакова нет. Он специально оговаривается, что «древний эпос», воскресающий, как ему представляется, в «Мертвых душах», предстает как «явление в высшей степени свободное и современное». Но такое понимание эпоса снимает тесные ограничения. Аксаков с самого начала настаивает, что нельзя ставить знак равенства между «Мертвыми душами» и «Илиадой», речь идет не о жанре даже, а об отношении и художника к изображаемому, о методе, о характере творчества, если выражаться языком нынешних исследований. Однако эпос предполагает «общую жизнь», «единство духа», отражает и пробуждает заботы о проблемах всемирно-исторических. Но разве таков интерес, пробуждаемый героями «Мертвых душ»? Да ведь и сам Аксаков признает «мелочность предыдущих лиц и отношений на Руси», но считает, что эта мелочность не исключает, а сопутствует, помогает выявлению вечного в самой жизни. В этом и заключается тайна Гоголя, тайна нового эпоса, тайна искусства. С одной стороны, жизнь погружена в мелочи, детали, состоит из пустяков. С другой, Гоголь постоянно напоминает о вечности, об истинных ценностях. Их сочетание и создает то, что Аксаков называет «полнотой жизни». Полнота жизни – не универсальность и даже не сложность изображения, это, скорее, внутренняя завершенность, целостность. Действительно, по мнению Аксакова, Гоголь «не лишает лицо, отмеченное мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения; все воображены в полноте жизни; на какой бы низкой степени не стояло лицо у Гоголя, вы всегда признаете в нем человека, своего брата, созданного по образу и подобию Божию»10.

Чтобы передать это, требовался особый подход, не обычное созерцание, а эпическая объективированность. Аксаков уподобляет «акт творчества» Гоголя «акту творчества» Гомера и Шекспира. Причем он настаивает на двойной исключительности изображения: Гоголя можно сравнивать только с Гомером и Шекспиром, если иметь в виду акт творчества. С другой стороны, только Гоголя и можно сравнивать с этими писателями, именно потому, что он понял и перенял их эпическое созерцание. Очевидно, акт творчества Гоголя потому и похож на гомеровский и шекспировский, что все три писателя обладают эпическим созерцанием. В своем «Объяснении» на статью Белинского К. Аксаков поясняет, как он понимает творчество. Это живость образов, их конкретность, полнота, наконец, «художническое беспристрастие». В то же время эпическое созерцание предполагает «целый полный, определенный мир, разумеется, с лежащим в нем глубоким значением, стройно предстающий»11. Главные типологические признаки эпического созерцания – это именно полнота и совершенство изображения, умение «все видеть и во всем находить живую сторону». Поэт, перенесший в свое произведение полный и совершенный образ цветка, по мнению критика, выше, чем поэт, изобразивший человека, но не всего, а только какую-то его одну сторону. Загадка поэмы, загадка эпоса не в разрешении конфликта, не в сюжете, а в разрешении самого эпоса, самой поэмы. Поэтому-то К. Аксакова волнует, «как разовьется мир, пред нами являющийся, носящий в себе глубокое содержание»12.

Вот здесь и начинаются расхождения Аксакова с Белинским и Шевыревым. Шевырев подчеркивал уникальность поэмы: к Гоголю можно применять эстетические критерии, писать «эстетическую критику», несмотря на кажущуюся ущербность искусства. «Внешняя жизнь и содержание» поэмы если не противоречат, то находятся в «резкой и крайней противоположности с чудным миром искусства». Что же это за мир, и в самом ли деле он оказывается и жизненным, и поэтическим? Ведь в нем происходит столкновение несовместимых начал, а «положительная сторона жизни и творящая сила изящного» предстают в «разительной между собою борьбе». Однако сама эта борьба служит для критика лучшим доказательством его силы и его таланта. Гоголь сумел передать существенность русской жизни, заставляя читателя перейти от смеха к размышлениям: «По мере того, как вы сквозь смех и игру фантазии проникаете в глубь существенной жизни, вам становится грустно, и смех ваш переходит в тяжкую задумчивость, и в душе вашей возникают важные мысли о существенных основах русской жизни»13. Этому суждению уже противоречит мысль К. Аксакова об эпичности, т.е. изначальной цельности Гоголя, об органичности и гармонии его поэтического мира. Для К. Аксакова важно подчеркнуть преемственность самого отношения к миру, самого духа искусства. Поэтому он не пишет подробно о содержании и отделяет вопрос о содержании от вопроса об акте творчества14. Содержание, как и интерес «Мертвых душ» – это содержание и интерес поэмы. Шевырев же настаивал на значимости содержания поэмы, специально обращал на него внимание читателей. И в первой, и во второй статье он объяснял ошибку тех читателей, которые игнорируют содержание поэмы Гоголя, восхищаясь в то же время его художественным мастерством. «Мы совершенно не разделяем этих мнений: весь этот странный мир сельских и губернских героев, открытый фантазиею Гоголя, мир, о котором мы имели какое-то смутное понятие, как во сне, но который теперь так ясно и живо, как будто наяву, совершается в очах наших, – по нашему образу мыслей, имеет весьма глубокое и великое современное значение»15.

С.Т. Аксаков вспоминал в «Истории моего знакомства с Гоголем», что «бесновавшийся тогда Шевырев сам через несколько лет переврал в одной из своих статей именно эту самую мысль Константина [о возрождении эпического созерцания у Гоголя. – В.Г.], а потом и еще кто-то в петербургских журналах повторил эту же мысль, − и никто не обратил даже внимания на них»16. С.Т. Аксаков неточен: Шевырев отмечал сходство между Гоголем, Данте и Гомером в то самое время, когда печаталась статья Константина. Так же как и К. Аксаков, Шевырев объясняет читателю смысл и значение сравнений Гоголя, сопоставляя их с развернутыми сравнениями Гомера и Данте. Приведем суждение Шевырева полностью: «Говоря об этой полуденной стихии в поэме Гоголя, как забыть чудные сравнения, встречающиеся нередко в “Мертвых душах”! Их полную художественную красоту может постигнуть только тот, кто изучал сравнения Гомера и италиянских эпиков, Ариоста и особенно Данта, который… постиг всю простоту сравнения гомерического и возвратил ему круглую полноту и оконченность <�…> Гоголь <�…> пошел по следам своих великих учителей»17. Что же касается сравнений, то объяснения двух критиков довольно похожи. Шевырев пишет о «круглости», т.е. завершенности и полноте сравнений, отмечает, что сравнение у Гоголя образует «отдельную полную картинку», которая искусно «вставляется в целое поэмы, не нарущая нисколько единства и не прерывая нити рассказа»18. Не противоречит ему и К. Аксаков: «сравнивая, Гоголь совершенно предается предмету, с которым сравнивает». В чем же разница? Шевырев не чувствует гоголевской иронии, не совпадающей нисколько с эпическим спокойствием Гомера. Он видит в этих сравнениях только прием, употребленный Гоголем или Гомером, плод наблюдательности и фантазии автора. Он считает, что «предметы внешней природы получают у Гоголя <�…> особенную жизнь, потому что тесно сопрягаются с человеком, приводятся не только для самих себя, не для эпического созерцания, а чаще для того, чтобы рисовать нам нас же самих, служит символом отдельного характера, лица или целого народа»19. Для Шевырева отрицание эпического созерцания у Гоголя столь же принципиально, как для К. Аксакова утверждение этого свойства. К. Аксаков писал: «у поэта-эпика не может быть намеков, он не может просто указать на предмет и удовольствоваться; нет, взор его видит его вполне, со всею его жизнью, в которой находит сродство с жизнию повествуемого предмета…»20. Значит, критиков разделяет не отношение к Гомеру, а понимание сущности, характера и задач эпоса. Сопоставление Данте и Гоголя у Шевырева механистично. Белинский возражал: сравнения Гомера «простодушны», тогда как у Гоголя «насквозь проникнуты юмором»21. Аксаков признает эпическое созерцание, заимствованное в античном мире для изображения современной русской жизни, существенной чертой гоголевской манеры и необходимым элементом его творчества. Эпическое созерцание требовало цельности. Но как раз цельности и не находил Шевырев в «Мертвых душах». Вот его мнение: «Как будто два существа виднеются нам из его романа: поэт, увлекающий нас своею ясновидящею и причудливою фантазиею, веселящий неистощимою игрою смеха <�…> и человек <�…> чувствующий иное в душе своей в то самое время, как смеется художник. Таким образом <�…> поэзия его не цельная, не единичная, а двойная, распадшаяся»22. Для Шевырева это раздвоение самой жизни, в которой внутреннее начало противостоит внешнему. Поэтому рядом с поэтом Шевырев видит фигуру читателя, который плачет там, где смеется (и не может не смеяться) поэт. Это соображение вызвало едкую иронию Белинского в «Литературных и журнальных заметках»: «Есть люди, которые никак не могут понять смеха в слезах, особенно же слез в смехе, и хотят все делить и различать механически»23. Белинский на этот раз несправедлив, Шевырев умеет оценить гоголевский смех сквозь слезы, хотя тень сомнения проскальзывает в его рассуждении. Шевырев показывает многосторонность Гоголя, не собираясь сводить смысл «Мертвых душ» к комическому юмору: «Талант Гоголя был бы весьма односторонен, если бы ограничивался одним комическим юмором, если бы обнимал только одну низкую сферу действительной жизни, если бы личное (субъективное) чувство его не переливалось из яркого хохота в высокую бурю восторженной страсти и если бы потом обе половины чувства не мирились в его светлой, творящей, многообъемлющей фантазии»24. Но из этого следует, что Гоголь соединяет объективное начало с субъективным, стремится к синтезу. Это соответствовало представлениям философской эстетики, повлиявшей на взгляды и Шевырева, и Белинского. Гоголь и для Шевырева преимущественно лирический поэт, хотя и стремящийся объединить субъективное и объективное начала. «Светлая творческая фантазия» поэта изнемогает под тяжестью несвойственных ей описаний и размышлений, стремясь в идеальный мир, «если бы комический юмор не препятствовал ее свободному, полному и спокойному созерцанию жизни»25. Отсюда следует, что «светлая фантазия» и «комический юмор» Гоголя противоречат друг другу: «Яркий смех поэта, переливаясь через глубокую думу и печаль, превращается в нем так часто в возвышенные лирические движения: тот же самый человек, который теперь только перед вами так беззаботно смеялся и смешил вас, является вдохновенным прорицателем, с торжественною думою на важном челе своем. Эта способность так легко переходить от хохота ко всем оттенкам чувства до самых высоких лирических восторгов показывает, что смех поэта проистекает в нем не от холодного рассудка, который все отрицает и потому над всем смеется, но от глубины чувства, которое в самой природе человеческой двоится на веселье и горе. Вот чем юмористический хохот Гоголя отличен от того пустого пересмешничества (persifflage), которое часто встречается во французской литературе и ведет свое начало от Вольтера. Пересмешник издевается рассудком, а не чувством смеется: хохот первого утомляет под конец своею пустотою, тогда как хохот второго часто заставляет задумываться»26. Шевырев колеблется. С одной стороны, он утверждает цельность поэмы, не только защищает комический юмор, но и считает его необходимым элементом и гоголевской поэмы, и всей современной русской литературы. С другой же, сожалеет, что «светлая фантазия» вынуждена опускаться до комического юмора, мешающего художнику. Отсюда и задача критики − объединить, разъяснить взаимное отношение и взаимное влияние двух начал − комического и «существенного», жизненного и художественного. Белинский и Шевырев по-разному понимают эти начала. Но оба они сходятся в том, что это начала современные. А критика Аксакова заставляла читателя обратиться к прошлому.

Ю.А. Шичалин считает главным открытием Гомера изображение прошлого: «Гомер впервые осознает необходимость прошлого для сознательной ориентации в настоящем <�…> Создание собственного прошлого именно как прошлого и помещение в этом созданном прошлом своих корней и истоков было открытием того специфически европейского взгляда на мир, который определяет самотождественность Европы по сей день»27. Интерес к прошлому, к своим истокам созвучен настроениям романтиков, совпадает с собственными поисками славянофилов. Однако же и Белинский сравнивал Гоголя в «Тарасе Бульбе» с Гомером28.

В статье «Разделение поэзии на роды и виды» (1841) Белинский утверждал, что эпос Илиады и Одиссеи «принадлежит всему человечеству», ибо в эти произведения вложена «бесконечная идея», выражающая «субстанциональную жизнь народа»29. Такого содержания и такой идеи Белинский не видит в «Мертвых душах». Возражая Аксакову, он говорит о различии в содержании: греческий эпос, отражая жизнь древней Греции, уже не может возродиться в другое время и в другой стране. В России еще нет всемирно-исторической жизни, поэтому-то Гоголь и не смог вложить в «Мертвые души» всемирно-исторического содержания.

Только расширение границ исследования помогает понять перспективу спора, его культурно-исторический контекст. Из писем Белинского видно, что он сам выстраивал триаду Гомер-Шекспир-Пушкин (см., например, письмо к Боткину от 19 апреля 1839 г., письмо И.И. Панаеву от 19 августа 1839 г.: «У меня теперь три бога искусства, от которых я почти каждый день неистовствую и свирепею: Гомер, Шекспир и Пушкин»). Не в этом ли один из секретов давнего спора? Получается, что Белинский принципиально допускал сравнение с Гомером, но только для Пушкина. В одном из писем К. Аксаков, вероятно, изложил свой взгляд на Гоголя Белинскому, потому что последний отвечал: «Вот мы и сошлись с тобою; только у меня на месте Гоголя стоит Пушкин…»30. В этом же письме, имея в виду свое понимание литературы, Белинский уточняет: «Куда же девался Гете?».

Сама по себе более высокая оценка Белинским Пушкина по сравнению с Гоголем вряд ли была бы существенна, если бы не отрицание национального, русского характера Гоголя. Именно на этом настаивал Белинский в письме К. Аксакову от 14 июня 1840 г. Возражая ему, К. Аксаков писал, что Гоголь − предвестник нового, положительного (т.е. национально-самобытного) направления в литературе, тогда как Пушкин несет в себе отрицание.

Таким образом, разногласие из сферы оценок конкретного автора переходит в сферу вопроса о ценностях и задачах искусства вообще, о путях его развития, об отношениях искусства и действительности. Мнимое совпадение взглядов при этом раздражает обе стороны еще сильнее, чем открытое несогласие. Это и обострило их публичный спор, возникший после публикации статьи К. Аксакова «Несколько слов о поэме Гоголя “Мертвые души”».

Конечно, взгляды Белинского на Гоголя менялись, он постоянно отделял лирическую, философскую сторону поэмы Гоголя от обличительной критики действительности, игнорируя их неразрывное единство. Он видел в книге Гоголя только разоблачение, насмешку над уродливым миром. Судя по письмам, мир Гомера, древней Греции заставлял Белинского плакать. Современность же вызывала у него только отвращение. Таким образом, конфликт чисто эстетический становился для Белинского конфликтом мировоззренческим и историческим, вопросом об отношении к современности. Аксакова же поражает «всесторонность Гоголя», его способность изобразить «полноту жизни», объективность, попытка показать основы русского быта и характера, заложенные в прошлом, и которым суждено развернуться если не сейчас, то в ближайшем будущем. Вспомним, что в статье о русских богатырях, написанной для второго тома «Московского сборника», К. Аксаков называет особенностью русского эпоса отсутствие события, причем событие характеризуется как «могущественно движущееся вперед», «увлекающее ходом времени»31. Но не таков ли основной прием Гоголя – ослабление интриги, перевод ее в «миражную плоскость»? Белинский видит в этом торжество европейского романа, К. Аксаков – возвращение эпического созерцания. Между тем и К. Аксаков признает границы своего сопоставления: Гомер и Гоголь сближаются лишь по акту творчества, содержание же остается различным. Содержание Гоголя заимствовано из современной русской жизни. Как понять это? Как объяснить видимую ничтожность героев Гоголя? Ведь сама эта ничтожность должна противоречить жанровому содержанию

Белинский, соглашаясь с тем, что эпос − произведение объективное, в изображении современности ищет и ценит прежде всего субъективность, что не совпадает с позицией Аксакова. И Гоголь, по мнению Белинского, писатель нового времени, он и интересен своим субъективизмом, т.е. личностным началом. Он – судья, а не только наблюдатель. Напротив, К. Аксаков видит в Гоголе только созерцателя, который все понимает, все передает, но не выносит приговора. Шевырев же противопоставляет объективности «светлого начала» в Гоголе его вынужденное комическое созерцание.

Но как же быть с ничтожностью содержания, взятого не из древности, а из современности. Точнее, с видимой ничтожностью героев Гоголя? Ведь сама эта ничтожность должна противоречить жанровому содержанию древнего эпоса. Должна, если исключить поправку Фр. Шлегеля, указывавшего на то, что объективная (древняя) поэзия противостоит новейшей потому, что «не знает никакого интереса и не имеет притязания на реальность, она стремится только к игре». А как раз элемент игры очень силен в «Мертвых душах» на всех уровнях произведения: игра, которую ведет Чичиков со всеми персонажами и с государством в целом, игра автора с читателем, превращающая персонажей в подобие кукол и т.п. К тому же А. Шлегель в рецензии «Герман и Доротея» утверждал, что, хотя эпическая поэзия древности «сохраняет свою значимость на все времена», однако современный эпический поэт не должен обращаться к античности, а должен «основываться на твердой почве действительности»32. Поправки Шлегелей уничтожают противоречие эпоса и современности и создают теоретическую платформу для позиции К. Аксакова. В самом деле, в «Объяснении» К. Аксаков утверждает необходимость изменения характера эпического начала в современности, признавая тем самым возможность развития, изменения жанров и мотивов литературы.

Комментируя аксаковское сравнение Гоголя с Гомером, А.Д. Синявский показывает, что «единство мира» в поэме достигнуто, но на другом уровне, чем у Гомера. Гоголь как бы представляет нам «преисподнюю эпоса». Спускаясь до уровня «первоматерии», Гоголь наблюдает, так сказать, «молекулярные разъятия» мира, в которых и зарождаются эпические боги и герои. «Мертвые души» − лишь «вступление в эпос». Иначе и не могло быть: перед нами только «прасимволы русского сознания»33. Синявский отмечает, что эпос гоголевской поэмы отличается от формы его предыдущих произведений. В нем не только нет героя, но нет даже и события, поэтому «действие уступает место наблюдению и живописанию увиденного. От эпоса остается голое созерцание. Оно настолько не совпадает с фабулой поэмы и характером представленной в ней наглядной картины, что кажется “нездешним”, внушенным какими-то незримыми силами – то ли Россией, стоящей за всем обозрением, то ли душою автора, который все это держит в уме и от всего удален, отрешенный в своем созерцании. Отсюда-то главным образом и проистекает сходство с Гомером, установленное Аксаковым»34. Поэтому-то «миражная интрига» «Мертвых душ» и не противоречит эпическому характеру поэмы, хотя и расходится, по его мнению, с традиционным эпическим содержанием. Синявский характеризует «Мертвые души» как антиэпос, как «последствие разрыва эпического созерцания с эпосом». Попробуем вместе с исследователем проникнуть в парадокс: «Эпическое созерцание Гоголя противоположно Гомеру в самых гомеровских, условно говоря, устремлениях. Так, спокойствие и бесстрастие дышат у Гоголя не благостным примирением с жизнью и сочувствием к равнодостойным избранникам рока, но презрительным безучастием к одинаково пошлым хозяевам, продавцам и покупателям мертвого груза. Нам все равно, кто кого обыграет в шашки, кто кого надует или поймает на надувательстве. Нас ничто не умиляет, нам никого не жаль в гоголевском обществе»35.

Противоречивость эпического созерцания Гоголя очевидна, она обусловлена разницей содержания разных пластов поэмы. И это признавал Аксаков. Важно само наличие эпического созерцания, не признаваемого Белинским. Если Аксаков восхищался совершенством, полнотой «акта творчества» Гоголя, то Белинский акт творчества считал самым низшим уровнем произведения. Белинский даже опасается, что Гоголь сам верит в возможность повторить в наше время труд Гомера, передать «эпическое созерцание» в ущерб социальному содержанию и критике современности. Это также повлияло на полемику, сделало ее более резкой. Белинский убеждал не столько Аксакова и его сторонников, сколько, как кажется, самого Гоголя (что для него как для теоретика натуральной школы было жизненно необходимо).

Конфликт между замыслом и незавершенностью его воплощения, между желанием создать эпос и невозможностью его возродить, между «эпическим созерцанием» существа жизни и ее реальной трагикомичностью так и не удалось объяснить или «снять» ни одному из критиков. Сама постановка этого вопроса оказалась похожей на раскручивание спирали: тайны личности соприкасались с тайнами творчества и загадками христианского бытия. Так, И. Аксаков предположил, что если Гоголь завершит свой труд, то «это будет что-то исполински-страшное». После чтения «Выбранных мест…» И. Аксаков почти пророчествует: «2-ой том разрешит задачу, которую не разрешили все 1847 лет христианства»36. А Н.Ф. Федоров увидел в отношениях гоголевских героев «высшую степень небратства». Действительно, «торг душами как вещами есть высшее преступление. Продажа заменила убийство, но была ли эта замена улучшением?!»37. Гоголь не указывает единственного «общего великого дела», которое бы могло всех объединить. В философии Федорова общее дело – это «воскрешение», «полное выражение любви к своим отцам». Поскольку поэма не завершена, Федоров рассматривает ее как проект и раскрывает возможные пути художественного и жизненного разрешения конфликта «Мертвых душ»38. С такой точки зрения, «Мертвые души» лишены эпичности, отрицают возможность «общего дела». Но если посмотреть на них как на «проект», на пророчество, то они, напротив, должны объединить всех в общем великом деле любви и воскрешения мертвых… Прежде всего памяти об отцах, любви к ним. Для этого-то и требуется полное выражение общей жизни и общих усилий всех сословий, т.е. то, что К. Аксаков называл эпической формой, эпическим созерцанием. Требуется, конечно, в принципе, в потенции, в идеале. А в реальности? Аксаков лучше понял проект, гипотезу, целое будущего создания. Белинский − смысл законченного фрагмента – первого тома. Нам же остается искать скрытые смыслы, прислушиваясь к интуитивным догадкам Аксакова и к заметам Белинского. Они не противоречат, а дополняют друг друга.

Спору почти сто семьдесят лет, но он не закончен…

1. Аксаков К.С. Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или Мертвые души. М., 1842.
2. Гоголь Н.В. Переписка: в 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 45.
3. См. напр.: С. И. Машинский в комментарии к статье Белинского «Несколько слов о поэме Гоголя “Похождения Чичикова, или Мертвые души”» отмечает, что Гоголь «неодобрительно отнесся к брошюре, считал ее выход несвоевременным, усмотрел в нем излишнее увлечение автора, незрелость его мысли» (Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 144). Мысль о недоговоренности статьи Аксакова разделяли и некоторые его друзья. Ср.: А. С. Хомяков писал С. П. Шевыреву: «Аксаков увлекся далеко, но если он будет продолжать брошюрку свою, то, полагаю, выйдет дельное. Он пояснит то, что без пояснения кажется смешным и нелепым» (Русский архив.1878. Т. II. С. 61–62).
4. Терц А. (Синявский А.Д.) В тени Гоголя. М., 2009. С. 535, 536.
5. Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина: в 22 кн. М., 1892. Кн. 6. С. 298.
6. Аксаков К.С. Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или Мертвые души // Аксаков И.С., Аксаков К.С. Литературная критика. М., 1981. С. 142.
7. Шлегель А.В. Чтения о драматическом искусстве и литературе / Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 131.
8. Хомяков А.С. О возможности русской художественной школы // Московский литературный и ученый сборник на 1847 г. М., 1848. С. 349, 351. Ср.: С.П. Шевырев писал в «Истории поэзии»: «Я желал бы уловить в слове народа тайную мысль его, центр всех его действий; я желал бы подслушать в его слове этот основной звук души, который взят им из глубины его и который он верно проводит в общей гармонии всего человечества. Всякий поэт истинный, поэт, понятый своим народом, непременно уловляет этот звук и за весь народ свой выражает в слове его душу». (Шевырев С.П. История поэзии. Чтения адъюнкта Московского университета Степана Шевырева: в 2 т. М., 1835. Т. 1. С. 44).
9. Аксаков И.С., Аксаков К.С. Литературная критика. С. 145.
10. Там же. С. 147.
11. Там же. С.143, 147.
12. Там же. С. 155, 144, 145.
13. Шевырев С.П. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н.В. Гоголя. Статья 1 // Москвитянин. 1842. № 7. С. 209, 226.
14. Это ограничение вызывало замечание Белинского, считавшего содержание «мерилом» сравнения различных поэтов. Поэтому для Белинского вопрос о содержании выступает на первый план: «только содержание делает поэта мировым» (Белинский В.Г. Указ. соч. Т. 5. С. 60).
15. Шевырев С.П. Указ. соч. С. 226.
16. Аксаков С.Т. Соч.: в 3 т. М., 1985. Т. 3 С. 81.
17. Шевырев С.П. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Статья 2 / Шевырев С.П. Об отечественной словесности. М., 2004. С. 191.
18. Там же.
19. Там же. С. 193.
20. Аксаков И.С., Аксаков К.С. Литературная критика. С. 147.
21. Белинский В.Г. Полн. собр. соч. М., 1956. Т.VI. С. 419.
22. Шевырев С.П. Указ. соч. С. 189.
23. Белинский В.Г. Собр. соч.: в 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 330.
24. Шевырев С.П. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. Статья 2 / Шевырев С.П. Об отечественной словесности. М., 2004. С. 183.
25. Там же. С. 189
26. Там же. С. 183.
27. Шичалин Ю.А. «Осевые века» в европейской истории // Вопросы философии. 1995. № 6. С. 77.
28. Ср.: Белинский писал: «дивная эпопея, написанная кистию смелою и широкою, этот резкий очерк героической жизни младенчествующего народа, эта огромная картина в тесных рамках, достойная Гомера». (Белинский В.Г. О русской повести и повестях г. Гоголя // Н.В. Гоголь в воспоминаниях современников / ред., предисл. и коммент. С.И. Машинского. М., 1952. С. 346).
29. Белинский В.Г. Собр. соч.: в 9 т. М., 1978. Т. 3. С. 322-323.
30. Белинский В.Г. Собр. соч. М., 1982. Т. 9. С. 289.
31. Аксаков К.С., Аксаков И.С. Литературная критика. С. 93.
32. Шлегель А.В. Указ. соч. С. 123.
33. Терц А. (Синявский А.Д.). Указ. соч. С. 530-531.
34. Там же. С. 528.
35. Там же.
36. Аксаков И.С. Письма к родным. 1844–1849 / изд. продгот. Т.Ф. Пирожкова. М, 1988. С. 348.
37. Федоров Н.Ф. Проективное определение литературы. О «Мертвых душах» / Контекст 1988. Литературно-теоретические исследования. М., 1989. С. 291.
38. Там же.