Все материалы авторские. Размещение на других сайтах ЗАПРЕЩЕНО.
ЕГЭ. История. Культура. Трудно. Музей ИЗО им. Пушкина А.С. в Москве и Смольный в Санкт-Петербурге
Музей изобразительных искусств имени Пушкина А.С. в Москве и
Смольный институт в Санкт-Петербурге
Ох уж эти колонны. Как же много зданий было построено в стиле классицизма в России в 18-20 веках! Конечно, любоваться этими зданиями просто прекрасно. Но как же сложно бывает на ЕГЭ, выполняя задания № 18-19, вспомнить, что это за здание представлено на фото. Я снова хочу вам помочь, ребята, как легко запомнить два из них ( именно они вызывали затруднения у моих учеников).
Нам поможет математика: посчитаем количество колонн. У музея ИЗО в Москве их 8, а в Смольном — всего 6.Кроме того, музей ИЗО имеет колонны справа и слева от центрального входа. Задумано было здание в стиле античного храма, поэтому так много в нём колонн.
Музей изобразительных искусств имени Пушкина А.С. в Москве.
Бывший «Музей изящных искусств имени Александра 3». Построен в 1912г.
Архитектор Клейн Р.И.
Смольный институт. Санкт-Петербург. Современное здание построено в 1806-1808г. Архитектор Дж.Кваренги.
В 19-начале 20 века в здании находился институт благородных девиц.
В годы советской власти это было здание партийной организации города.
С 1991 г.- мэрия, и с 1996г.- резиденция губернатора.
Так здание музея выглядит в задании № 19 ( фото 1)
Материал подготовила: Мельникова Вера Александровна
Иван Иванович Бецкой был абсолютно равнодушен к политике. Придворные интриги и борьба за власть ничуть его не интересовали. Всё потому, что Иван Иваныч был занят вещами куда более серьёзными — под покровительством императрицы он скромно трудился над созданием нового человека, иными словами, заведовал образовательной частью. Екатерина II назначила его президентом Академии художеств, шефом Сухопутного шляхетского корпуса и открыла по его инициативе Воспитательное общество благородных девиц (тот самый Смольный). Про офицеров, выпускавшихся из-под начала Бецкого говорили, что они «играли комедии, писали стихи и знали всё, кроме того, что должен был знать офицер», а уж благородные девицы вместо «образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества» нередко получались едва говорившими по-русски дурочками, умевшими разве что красиво приседать в реверансе, но в целом идея была хорошая — всё-таки до Бецкого женским образованием у нас в стране не занимался вообще никто.
Бецкой справедливо рассудил, что чтобы сделать нового человека, его необходимо изолировать от «старых» — ну, чтобы не испортили. Поэтому все эти благородные женские институты делались исключительно закрытыми. Попадая в Смольный, например, девочки на целых девять лет прощались с внешним миром — покидать стены института категорически запрещалось, даже если дома все умерли. Единственной радостью для детей была прогулка до Таврического сада (он там недалеко): в пустой сад, откуда заблаговременно выгонялись все посетители, девочек вели по улицам, оцепленным полицией. Воспитание нового человека — это вам не шутки.
Шитьё белья. (Pinterest)
Что ещё было нельзя? Нельзя было навещать больных в лазарете, нельзя было читать книги вне программы (хотя их сперва достать надо было, но если уж разживёшься какой-нибудь «Пиковой дамой» — спрячь хорошенько), само собой, нельзя было выглядеть неряшливо — уж лучше не выучить урок, а ещё «под страхом взыскания» запрещалось ступать зимой на снег, поэтому специально для гуляний аллеи застилали досками. Зачем — не очень понятно, превращать будущих фрейлин императрицы в кисейных барышень никто точно не собирался. Да и вообще, многие девушки не выдерживали строгой атмосферы Смольного.
Это ещё ладно, если ты бледненькая аристократка из Петербурга, которая и жила небогато, и к климату болотному привыкла. А ведь приезжали девочки из сытых домов, тёплых городов, дружных семей в конце концов, а тут на тебе — в помещении +15, на обед какая-то дрянь, ангелочки в коричневых платьицах на поверку маленькие злючки, которые вместо того, чтобы учиться, едят мел с грифелем, стараясь по последней моде выглядеть белее. Да и вообще тяжело девять лет без родных в женском коллективе. Тут и ссоры, и сплетни, и вражда. Самым страшным ругательством у смолянок было слово «зверь», а если к нему добавляли «пушной», то это удваивало оскорбление. Одной матери педагоги так честно и сказали, что если она как можно скорее не возьмёт дочь назад, то у ребёнка случится столбняк. Кормили девушек действительно неважно. Куда больше, чем о пирожных и конфетах, они мечтали о простой жареной курице.
У директора. (Pinterest)
В образовании упор делался на французский язык (говорить по-русски запрещалось в принципе), танцы, Закон Божий, а науки вроде физики или математики преподавались, скажем так, расслабленно. Когда в Смольный пригласили какого-то приличного учителя физики, он осмотрел всех этих уточек, плавающих в стеклянном бассейне и притягивающихся магнитом, кукольные домики, ломающиеся под силой электрической машины, и прочие наглядные образовательные пособия и заявил, что в игрушечный магазин не нанимался. А впрочем, не всё было так плохо. Глупо отрицать, что из Смольного вышло немало достойных барышень, примерных жён, заботливых матерей и просто добрых талантливых женщин. Вот только сам Бецкой так ни на ком и не женился.
#статьи
- 10 фев 2023
-
0
Институты благородных девиц: история в десяти фактах
Что это было — самый важный образовательный проект своего времени или выращивание «кур, набитых дур», как гласила злая эпиграмма?
Иллюстрация: Катя Павловская для Skillbox Media
Женщины в Российской империи, вплоть до её крушения, не имели равных с мужчинами прав на образование. Для девочек открывали специальные школы, для девушек, желавших получить высшее образование, — высшие женские курсы (неполный аналог университетов). Но и эта система сложилась гораздо позднее, чем система мужского образования. Долго считалось, что девочке достаточно домашнего обучения «чему-нибудь как-нибудь». Если первая мужская гимназия открылась в России в 1726 году, то первая женская — лишь век спустя, в 1858-м. Ну а первыми учебными заведениями, организованными специально для девочек, стали институты благородных девиц. Именно с них и началась система женского образования в России.
Для чего же были задуманы эти институты и кого они выпускали — просвещённых жён или светских пустышек? Судите сами.
В 1764 году Екатерина II основала Воспитательное общество благородных девиц в Новодевичьем Смольном монастыре в Санкт-Петербурге (институтом это заведение стало называться позднее). Идеологом новой системы образования выступил Иван Бецкой — личный секретарь императрицы.
Вдохновлённые идеями Просвещения Бецкой и Екатерина планировали создать ни много ни мало «новую породу людей» — развитых нравственно и интеллектуально, наделённых добродетелями. Для этого открыли множество воспитательных и учебных учреждений. Идея состояла в том, чтобы воспитать в духе новых ценностей и идеалов конкретную прослойку в каждом сословии, которая и даст начало «новой породе». Первым в очереди на перевоспитание оказалось, разумеется, дворянство. Частью этого большого проекта стал и Смольный институт — первое женское учебное заведение в России.
В указе о его учреждении говорилось, что необходимо «дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества». Для этого нужно было взять многообещающих девочек дворянского происхождения, оградить от влияния семей и воспитать в совершенно новом духе, превратив в добронравных воспитанных жён, которые потом распространяли бы дух просвещения и прекрасные манеры в обществе.
Помимо учёбы, девицам предстояло участвовать в светских развлечениях, балах и прогулках, а также обедать у самой императрицы, которая символически заменяла им мать.
Первые выпускницы Смольного института благородных девиц стали своего рода знаменитостями. Известный художник Дмитрий Левицкий нарисовал их портреты, императрица гордилась воспитанницами и демонстрировала их высоким гостям, с некоторыми она даже состояла в личной переписке.
Фото: Wikimedia Commons
После смерти Екатерины в 1796 году Смольный институт благородных девиц перешёл в ведомство жены Павла I, императрицы Марии Фёдоровны. Под её руководством в Петербурге открылось ещё два института, а в следующем столетии сложилась целая сеть подобных образовательных заведений по всей стране, известная как Мариинские женские институты. И хотя постепенно стали появляться ещё и женские гимназии, институты не исчезли. К 1917 году в Российской империи насчитывалось 30 таких заведений.
Сам факт их существования стал символом и двигателем кардинальных перемен. Однако практики обучения и воспитания в заведениях имели большое количество недостатков и постоянно подвергались критике. На протяжении всего существования институты благородных девиц находились под патронажем царской фамилии, но многие первоначальные идеи быстро растворились в закрытой и весьма специфической институтской среде.
Фото: Wikimedia Commons
Институты благородных девиц — закрытые учебные заведения, по сути интернаты. Воспитанницы там жили по много лет, минимум шесть, а в XVIII веке — 12. Принимали туда девочек лет 9–12 (конкретно в Смольный, согласно уставу 1764 года, — вообще шестилетних) и воспитывали до их совершеннолетия. И на протяжении первых ста лет деятельности институтов (если точнее — до 1861 года) воспитанницам, как правило, не разрешалось отлучаться из этих заведений в течение всего срока обучения. Даже на каникулы. То есть их в полном смысле слова отрывали от семей, они вырастали вдали от дома.
Отлучиться можно было только в сопровождении классной дамы и в исключительном случае. В мемуарах бывших институток можно встретить упоминания, что даже в случае смерти близкого родственника их не всегда отпускали проститься. Так, воспитанница Петербургского Екатерининского института Надежда Ковалевская писала, что не смогла «отдать последний долг горячо любимому отцу», умершему всего за четыре месяца до её выпуска.
«Теперь институтки имеют возможность ближе познакомиться с жизнью, проводя каникулы и праздники в родной семье, — писала она уже в самом конце XIX века о своей учёбе в сороковые годы, — а в то время, о котором я, старая институтка, вспоминаю, мы были совершенно отчуждены от родных; хорошо ещё, если родители или близкие родственники жили в Петербурге, могли раз в неделю навещать девочку; а бывало и так: родители привезут 8–9-летнюю дочь и уезжают обратно к себе за тысячу или более вёрст (тогда ещё железных дорог не было, существовала одна Царскосельская), и только по окончании шести лет являются взять из института уже взрослую девушку. При мне были такие случаи, что ни дочь, ни мать с отцом не узнавали друг друга».
Другая бывшая институтка, попавшая в те же годы в Смольный, где учёба длилась девять лет, Мария Угличанинова, вспоминала о разной реакции её родителей на поступление. Когда пришла бумага о том, что её приняли, отец был безмерно рад и горд, а вот мать плакала каждый день, понимая, что расстаётся с дочерью на всё её детство. Завершая учёбу, Мария не могла поверить, что скоро увидит родных. Ей казалось, что непременно должно случиться что-то, что помешает встрече, ведь такое счастье просто невозможно.
Посещать дочерей в институте членам их семей, конечно, разрешалось, но позволить себе такое удовольствие те, кто жил вдали от столицы, могли нечасто, а то и вовсе не имели такой возможности — путешествия тогда были трудным и недешёвым предприятием.
В институтах процветала игра в «обожание» — возвышенную привязанность младших воспитанниц к одной из старших институток. Каждой полагалось выбрать себе предмет обожания и превратиться в её преданную поклонницу: вздыхать, произнося драгоценное имя, постоянно ждать встречи, а когда обожаемая проходит мимо, испытывать сердцебиение и кричать: «Аngee! Beaute! Incomporable! céleste, divine et adorable!» («Ангел! Красавица! Несравненная! Неземная, божественная и восхитительная!»). Тетради институток были исписаны этими же словами и именем несравненной.
Со стороны над традицией этой потешались как над пошлой и глупой, но на самом деле причины её были не такими уж смешными. Это было обусловлено, с одной стороны, атмосферой популярных тогда сентиментальных романов, с другой — тоской по семье.
Когда новенькую смолянку Угличанинову обступили соседки с требованием доложить, кого она обожает, та «подумала, что, верно, няню обожала, но не смела сказать». И произнесла имя некой Машеньки Перелешиной, подруги её старшей сестры, которую она никогда не видела, но знала, что та тоже учится в Смольном. Затем девочка попросила кого-то показать ей Перелешину в общей столовой.
«У каждого класса были совершенно отдельные столы, и я могла только издали на неё глядеть, и вот внезапно у меня загорелась сильная к ней привязанность: ведь одно её имя мне напоминало далёкое родное!.. Помню, что я просила одну из подруг передать ей поклон от сестры и, когда она подошла ко мне и стала расспрашивать о ней, я была в большом восторге и долго жила этим, вспоминая каждое её слово», — вспоминала потом Угличанинова.
Фото: Карл Булла / Wikimedia Commons
Обожали — почти обожествляя — и членов императорской фамилии, навещавших иногда институты. Из учителей любой, кто по-доброму обращался с девочками и интересно рассказывал свой предмет, тоже становился объектом обожания. Такого называли «божеством во фраке», тайком наливали ему духи в карман пальто, отмечали его именины. Это при том, что к преподаванию допускались мужчины либо пожилые, либо с какими-нибудь внешними изъянами, которые должны были делать их непривлекательными в глазах девиц.
В середине XVIII века побои считались нормальным средством воспитания. Однако Екатерина II решила, что в Смольном единственным наказанием должно быть «увещевание». Однако достаточно бегло просмотреть несколько воспоминаний выпускниц этого заведения, чтобы понять, что правило в дальнейшем не соблюдалось — институток наказывали постоянно и жёстко.
«Чтобы соблюсти ту тишину, которой хотелось Анне Степановне, надо было родиться истуканом… Раз мы засмеялись, раздевая друг друга… Тогда как стоял ряд, так его и повалили на колени, как карточных солдатиков. На коленях простояли до полуночи».
(С. Д. Хвощинская, «Воспоминания институтской жизни»)
«…Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: „Ты получила единицу — значит, больна“ — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы её не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела».
(В. Н. Фигнер, «Запечатлённый труд»)
«На третьем пальце у ней было надето чёрное эмалевое кольцо с золотыми словами, и если которая из девочек досаждала ей, то, сгибая этот палец, <она> старалась кольцом ударить прямо в темя провинившейся».
(М. С. Угличанинова, «Воспоминания воспитанницы сороковых годов»)
«Кто не умел хорошо носить туфли и стаптывал их, ту ставили за чёрный стол в чулках, а стоптанные туфли ставили перед наказанной на всеобщее обозрение».
(М. М. Воропанова, «Институтские воспоминания»)
Как мы видим, многие из этих наказаний телесные: хотя розог в институтах благородных девиц не водилось, было много других способов физического воздействия — не говоря уже про психологическое давление. Чего стоил только отказ в свидании с родными в приёмные дни! Такое практиковалось за самые невинные шалости. Другое распространённое наказание — выставить девочку в институте на всеобщее обозрение без передника (это считалось особенно постыдным). Всё это можно назвать скорее грубой дрессировкой, чем воспитанием в духе Просвещения, которое задумывала Екатерина II.
Всё, впрочем, зависело от классной дамы, в безраздельной власти которой оказывались девочки. В мемуарах воспитанниц можно встретить не одну печальную историю об институтках, полностью сломленных систематической травлей. Классная дама могла всё: объявить институтку «опальной», отстранить от занятий, высмеять, лишить обеда, запереть на ключ. «Трудно поверить, но за четыре-пять лет её пребывания в классе ни одна воспитанница не была ею наказана», — писала бывшая смолянка Лазарева об одной своей классной даме, и такой отзыв можно встретить лишь в виде исключения.
Возможно, суровость классных дам объяснялась довольно тяжёлыми обязанностями — каждая должна были заботиться обо всех воспитанницах приписанного к ней дортуара. То есть в ведомстве одной женщины оказывалось несколько десятков девочек, лишённых семьи. Дамы отвечали за внешний вид и манеры институток, готовили с ними домашние задания, следили за дисциплиной на уроках и вообще неотступно следовали за своими подопечными. Классная дама жила в институте и почти всё своё время посвящала ему. Мало кто стремился к подобной службе по зову души: часто на ней оказывались дворянки обнищавших родов, которые не могли выйти замуж из-за отсутствия приданого. В те дни альтернативой для них было лишь стать приживалкой в семье дальних родственников.
Потомственные дворянки и представительницы других привилегированных сословий часто учились за казённый счёт. Пребывание некоторых девочек оплачивали лично члены императорской фамилии, желая таким образом поддержать ту или иную обедневшую семью. Богатые люди могли также в качестве пожертвования оплатить обучение сироты или дочери погибшего на военной службе. Таким образом, под одной крышей оказывались девочки из семей с совершенно разным финансовым положением. Но форма была одинаковой для всех — камлотовые платья определённой расцветки и белые передники.
Фото: Wikimedia Commons
В младшем классе девочки носили знаменитые коричневые — «кофейные», как их называли — платья, за которые их прозвали «кофейницами», «кафушками» или «кофульками». Учащиеся в средних классах одевались в голубые и серые платья, а старшие носили символические белые наряды, которые должны были подчёркивать их ангельскую сущность и готовность стать невестой. Белые платья иногда заменяли зелёными, но старший класс всё равно именовался «белым».
В Смольном платья были с декольте, открывавшим шею и плечи, и короткими рукавами — ведь девочек готовили к выходу в свет, они должны были привыкать к подобным фасонам. Сверху полагалось носить белую пелеринку — коротенькую накидку — и съёмные рукавчики до запястья. Но на уроках перед преподавателем девочки обязаны были сидеть без пелеринок — и дрожать, потому что в классах обычно было очень холодно. Это издевательское правило отменил Константин Ушинский, когда стал инспектором Смольного института.
В некоторых институтах разрешалось купить себе собственные туфли, но часто одинаковой должна была быть и обувь. Кто-то из бывших институток потом с благодарностью вспоминал уравнительную функцию формы, потому что благодаря ей одноклассницы порой не догадывались, у кого какое материальное положение. В иных случаях воспитанницы жаловались, что форма была безобразной и недостаточной. Елизавета Водовозова, окончившая Смольный институт в 1862 году, вспоминала в мемуарах, что по фигуре девочки шили только платье, а бельё, верхняя одежда доставались какие попало, корсет был неудобным, а обувь — не по мерке, в ней было невозможно танцевать. Приходилось делать докупки, и девочки презирали тех, кто не мог позволить себе дорогую одежду.
Ну а очевидной разница в материальном положении одноклассниц становилось, когда наступало время выпускного бала — и шикарных нарядов для него. Для девочек из бедных семей подготовка к празднику превращалась в шок от столкновения с реальностью, о которой они забывали за время учёбы.
«В дортуарах рядом с казённым камлотом лежат белый газ, кружева, великолепные вышивки, — описывает в воспоминаниях выпускница Московского Екатерининского института Софья Хвощинская приготовления к выпускным торжествам, которые происходили уже в присутствии съехавшихся родителей. — Тут же рядом есть и скромный mousseline suisse на коленкоре. Над этим коленкором льются чьи-то слёзы: „Ради Бога, маменька, сшейте другое; в этом на выпуске показаться нельзя… Что это за гадость! Купите хоть пу-де-суа. — Сударыня, да ты вспомни, мне и перчаток-то тебе не на что купить!..“»
Характерным свойством закрытых учебных заведений является скудное меню, и институты благородных девиц не были исключением. Даже те из них, которые находились под прямым патронажем членов царской семьи.
Одни институтки в своих мемуарах говорили о том, что кормили их не то что бы совсем плохо, но не вполне достаточно, другие откровенно голодали и впоследствии едко высмеивали институтский скудный стол. Так, бывшая воспитанница Смольного писательница Александра Соколова прямо обвиняла в воровстве институтского эконома, которому, по её словам, за счёт недоедания девочек «удалось нажить очень крупное состояние и дать за каждой из трёх своих дочерей по 100 тысяч наличных денег в приданое».
А выпускница петербургского Патриотического института Анна Студзинская описывала комичный диалог с навещавшей её матерью, который потом ещё долгие годы служил поводом для семейных шуток. Девочка просила прислать ей «что-нибудь из ряда вон вкусное». Мама стала расспрашивать, хочется ли той, например, «конфет, пирожков?». «Нет, мамочка, дорогая». — «Фруктов, винограду, ананасов?» — «Нет… Нет». — «Может быть, свежей клубники?» — «Ах, нет, мамочка, что-нибудь получше». — «Да что же, наконец?» — «Ну вот, например, курицу жареную».
Конфеты, пирожные и другие вкусности, как и вообще хорошая сытная еда, — например, бутерброды с маслом и куском телятины, — доставались институткам только в особенные дни: по праздникам или в случае бала. Иногда члены императорской фамилии или другие важные особы присылали съестные гостинцы. Воспитанницы, у родителей которых была возможность внести на это деньги, во время перерыва в занятиях ходили пить чай с сухарями у классной дамы. Остальным приходилось изыскивать иные способы заморить червячка: кому-то перепадало угощение от поделившейся домашними гостинцами подруги, кто-то ухитрялся тайком сделать сухари из где-то добытого хлеба, были и те, кому оставалось только таскать куски с приготовленных важным гостям тарелок.
Согласно уставу Смольного института, утверждённому ещё при Екатерине II, программа там предлагалась такая:
- Исполнение закона и катехизм (то есть фактически Закон Божий).
- Все части воспитания и благонравия.
- Российский и иностранный языки.
- Арифметика.
- Рисование.
- Танцевание.
- Музыка вокальная и инструментальная.
- Шитьё и вязание всякого рода.
Дальше программа по части предметов несколько расширялась (добавлялись география, история и «некоторая часть экономии», под которой понималось домоводство), но воспитание оставалось важнейшим стержнем. А в последние годы обучения девочкам полагалось повторять всё пройденное, усовершенствовать «знание закона», а также освоить «все правила доброго воспитания, благонравия, светского обхождения и учтивости».
На практике главными целями в системе институтского образования были успешное овладение французским языком, освоение светского этикета, а также умение превосходно танцевать. Вполне понятный набор, если учесть, что самым почётным итогом учёбы считалось назначение фрейлиной во дворец — это называлось «быть пожалованной шифром». Такой чести удостоились пять лучших выпускниц первого выпуска Смольного, в дальнейшем традиция продолжилась. Ну а потом, вращаясь в высшем свете, фрейлина могла рассчитывать на самую блестящую партию в смысле замужества.
Фото: Карл Булла / Wikimedia Commons
Всё бы хорошо, но столь высокая планка — стать фрейлиной — светила лишь единицам. Остальным же оставалось надеяться после выпуска на то, что родители будут хотя бы вывозить их на балы, где их заметят женихи, — то есть перспективы опять-таки были связаны с замужеством.
А вот девушкам из бедных провинциальных семей привитые в институте безупречные светские манеры, танцевальные па и беглый французский могли вообще никогда не пригодиться. Разве что в роли классной дамы — вот ещё одна «карьера», возможная после окончания института. В иных случаях практически полезными были, может, только навыки рукоделия, которому девочек в институтах тоже обучали.
Как метко замечала Александра Соколова, учившаяся в Смольном в сороковые годы XIX века, к образованию там относились не слишком серьёзно: «Насчёт реверансов у нас было гораздо строже, нежели насчёт уроков». И это было чистой правдой.
Например, русскую литературу в Смольном запросто «изучали»… не читая самих произведений! Что рассказал о книге учитель, то и следовало зазубрить. Этот факт немало поразил Константина Ушинского в первые дни его назначения в Смольный инспектором.
Благодаря Ушинскому в начале 1860-х в Смольном образование стало меняться к лучшему. А ещё при нём появился дополнительный старший класс, окончание которого давало девушкам звание домашней учительницы — то есть профессию и верный кусок хлеба для представительниц бедных семей.
К концу XVIII столетия список преподаваемых в Смольном институте предметов выглядел не так уж плохо. Там значились русская и иностранная словесность, а также введение в некоторые естественные науки. Мария Угличанинова, поступившая в Смольный в 1839-м, вспоминала, что при ней преподавались также история, география и математика, а в старшем классе — ботаника, минералогия, зоология и физика. Всё это на французском языке и «в сжатом виде». Звучит не так плохо, но что же представляло собой это преподавание?
«Были даже науки, самим начальством признававшиеся бесполезными и преподававшиеся, как говорится, спустя рукава», — пишет упомянутая выше Соколова, принятая в институт 1843 году. Она рассказывает про парижанина Помьё, который превратил свои занятия в развлекательные представления и не более того: «То он все окна в физическом кабинете завешивал и показывал нам китайские тени, то посредством камеры обскура знакомил нас с новым в то время искусством световой фотографии, то телеграфы нам из одной комнаты в другую проводил, так что даже наш сторож Никифор, на которого вместе с обязанностью чередовых звонков возложена была и обязанность присмотра за физическим кабинетом, конфиденциально сообщал нам в ответ на наши заботливые расспросы об уроках: „Не извольте беспокоиться, сегодня француз спрашивать не станет!.. Сегодня страшное представление готовится!..“».
Вообще-то, в Смольном имелось многое необходимое для наглядного изучения естественных наук: коллекции минералов и животного царства, гербарии, физические инструменты. Но только всё это богатство пылилось без дела, пока его случайно не обнаружил и не извлёк на свет божий всё тот же Ушинский.
Правда, были среди преподавателей и хорошие исключения: в воспоминаниях воспитанниц институтов встречаются рассказы о любимых профессорах, которые рассказывали интересно и очень выделялись на общем фоне. Благодаря Ушинскому таких стало больше. Он не только увеличил количество часов, отведённых на естествознание и другие предметы, но также ввёл чтение лекций на русском языке вместо французского и поменял преподавательский состав на педагогов нового поколения.
Однако и те, кто поступал в последующие годы, не перестали жаловаться на то, что к обучению рукоделию и пению относились серьёзнее, чем к наукам. Так, учившаяся в 1863–1869 годах в Казанском Родионовском институте благородных девиц будущая эсерка Вера Фигнер возмущалась, что учитель зоологии и ботаники «не показывал ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного, ни одного растения. Ни разу не заглянули мы в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях».
Фото: Wikimedia Commons
Смолянка Александа Соколова вспоминала в мемуарах такой эпизод. Однажды Николай I явился в институт без предупреждения, прошёл прямо в кухню, попробовал суп и сказал, что такой гадостью не кормит даже своих солдат. Узнав об этом, инспектриса собрала самых красивых воспитанниц из старшего класса и под предлогом примерки для грядущего мероприятия велела им нарядиться. Помимо эффектных платьев, на девочках были «большие серьги из белых бус в золотой оправе» и «выбрана была модная в то время очень красивая причёска».
«…цветник молодых девушек, из которых старшей не было 17 лет, одетых в бальные туалеты, представлял собой очень красивую картину, — пишет Соколова, — …в новой примерке не было никакой надобности, но в расчёты тётки входило показать товар лицом, и вот, откуда ни возьмись, явились и портнихи, и швеи, и даже куафёры… Возражать было нельзя… Пришлось „парадировать“ и среди насмешливых улыбок подруг нарядной толпою лететь среди холодного зимнего дня в совершенно холодную столовую в белых кисейных платьях, с открытыми воротами и короткими рукавами».
Когда в столовую вошёл мрачный государь, в третий раз повелевая позвать эконома, он вдруг увидел парад красавиц. По словам Соколовой, император заулыбался и стал игриво спрашивать, не является ли он предметом обожания хоть какой-нибудь из девочек. В результате Николай уехал довольным, а эконом не потерял своё место.
История эта показывает, что красота воспитанниц являлась их главной ценностью и разменной монетой. Выпускница Московского Екатерининского института Софья Хвощинская вспоминала, что ещё при поступлении девочек распределяли по классам, соотнося решение с внешностью вновь прибывших. А смолянка Мария Угличанинова рассказывала, что при появлении в институте императрицы Александры Фёдоровны в первые ряды ставили самых хорошеньких, а самых «дурных» прятали в середину, так как её величество любила видеть красивые лица.
Все принимали эту систему как должное, каждая знала своё место в иерархии. Причисленные к красавицам понимали, что без труда сдадут экзамены, но в их жизни тоже были свои сложности — например, чрезмерное внимание. Так, широко известна история одной из выпускниц того самого первого набора смолянок — Глафиры Алымовой. Девушка подверглась настоящему преследованию со стороны Ивана Бецкого.
Фото: Wikimedia Commons
Если в момент образования Смольного сама идея женского обучения была передовой и смелой, то ко второй половине XIX века царившие в институтах для девиц принципы обучения и воспитания уже слишком расходились с требованиями времени. Воспитанницы жили взаперти и выходили абсолютно не готовыми к реальному миру. Их не учили мыслить, напротив — муштровали и учили подчиняться.
К тому же спустя сто лет существования институты оставались кастовыми заведениями. Поначалу в Смольный принимали только девочек из высших сословий (дочерей потомственных дворян, генералов, штаб- и обер-офицеров, высоких гражданских чинов), затем стали открывать отделения и «для мещанских девиц» (дочерей купцов, почётных граждан, чиновников), но те и другие всегда были разделены. Они виделись лишь мимолётно и взаимно презирали друга: дворянки считали мещанок неблагородными, а мещанки дворянок — высокомерными, заносчивыми особами.
Изменения в этой системе связаны с именем Константина Ушинского, ставшего, как уже упоминалось, инспектором Смольного в 1859 году. Его пригласила туда императрица Мария Александровна и как раз для реформ — она понимала их необходимость и искала подходящего исполнителя.
Уже в следующем году был утверждён проект преобразования института, который касался буквально всех сторон жизни и воспитания девушек. Главное слово, которым можно было бы охарактеризовать эти перемены, — либерализация. Новый учебный план был устроен так, чтобы заинтересовывать учением, институтки получили право ездить домой на каникулы, участвовать в организации образовательного процесса и задавать вопросы преподавателям (да, раньше они даже этого права были лишены!). Принципиальной частью этой либерализации стали более демократичные правила приёма и отмена разделения на дворянскую и мещанскую половины института.
Ушинский встретил огромное сопротивление консервативной директрисы и классных дам, и уже в 1862 году его вынудили уйти. За столь короткий срок реформатору не удалось полностью сломать устой институтской жизни, но всё же с тех пор она стала более свободной. Воспитанницы, как бы сейчас сказали, почувствовали свою субъектность: не все теперь считали вершиной успеха выгодное замужество — некоторые становились преподавательницами, писательницами, общественными деятельницами.
Основные источники
- Институты благородных девиц в мемуарах воспитанниц / Составление, подготовка текста и примечания Г. Г. Мартынова. — М.: «Ломоносовъ», 2013.
- Петрова Н. Г. Повседневная жизнь русской школы от монастырского учения до ЕГЭ / М.: «Ломоносовъ», 2021.
- Пономарёва В. В., Хорошилова Л. Б. Русская женщина: воспитание, образование, судьба. VIII — начало XIX века. — М.: «Ломоносовъ», 2021.
- Черепнин Н. П. Императорское Воспитательное общество благородных девиц. Исторический очерк. 1764–1914. В 3 т. Том первый. — СПб., 1914.
Учись бесплатно:
вебинары по программированию, маркетингу и дизайну.
Участвовать
Научитесь: Искусство коммуникации
Узнать больше
Смοльный институт благοродных девиц в Санкт-Петербурге, основанный в 1764 г., действовал более 150 лет. За эти годы осуществил 85 выпусков.
Предпосылки: И.И. Бецкой
Инициатором создания Смольного института был известный деятель русскοгο Просвещения Иван Иванοвич Бецкοй (1704-1795).
Он получил прекрасное образование за границей и все свои богатые знания направил не на государственную службу, а на воспитание нового поколения, стремясь создать «новых людей», способных справедливо и гуманно управлять Российским государством. Кроме Смольного института, он инициировал создание многих других учебных заведений в Российской империи: Воспитательных домов в Петербурге и Москве, Императорского коммерческого училища для мальчиков всех сословий, кроме крепостных, Воспитательного коммерческого училища для купеческих детей и др. Главным в его деятельности было воспитание высоконравственного человека, обладающего чувством собственного достоинства, развитым умом и пониманием своего гражданского служения. Он был уверен, что всё доброе и злое в человеке происходит от воспитания, но воспитывать нового человека надо в отрыве от старой среды, которая погрязла в рутине, невежестве и пороках. Поэтому он считал, что между старым и новым поколениями необходимо создать преграду, чтобы дети не унаследовали от родителей вредных привычек и умонастроений. И такой преградой, по мнению Бецкого, должны стать закрытые учебные заведения, в которых дети удерживались бы до определённого возраста (примерно до 18-20 лет), пока не окрепнут их ум и чувства. Смольный институт и был основан на этих установках Бецкого.
Екатерина II ценила образованность, художественный вкус И.И. Бецкого, она так же, как и он, была сторонницей идей Просвещения, поэтому его воспитательные идеи были ей близки. Тем более, что в стране уже стала утверждаться европейская культура: Пётр I считал необходимым женское образование, и уже при нём были основаны первые школы для девочек. А первым высшим учебным заведением для женщин стал Смольный институт.
Условия обучения в Смольном институте
Главной идеей Института было образование женщин, которые должны были стать хорошими матерями, полезными членами семьи и общества. Екатерина II приняла самое живое участие в жизни института: она интересовалась всеми его делами, проблемами, встречалась с воспитателями и воспитанницами, вникала в учебный процесс, помогала материально.
Основной контингент воспитанниц составляли девушки из родовитых, но при этом не очень богатых семей. Обучение длилось 12 лет (принимали девочек с 6 лет). Они не имели права покидать учебное заведение в течение всех лет обучения – в этом родители или опекуны давали расписку. Они даже не имели права встречаться с родственниками. Курс обучения состоял из 3 классов длительностью по 4 года каждый.
Чтобы поступить в Смольный, необходимо было сдать 2 экзамена: по русскому и французскому языкам.
Учебная программа
Программа обучения девочек в Смольном институте была обширной: они изучали арифметику, русскую грамоту, 3 иностранных языка, этикет, рисование, музыку (в том числе вокал), историю, географию, искусство кулинарии и др. Должное внимание уделялось и физическому воспитанию. Питание было рассчитано на поддержание стройности фигуры, но впоследствии в своих мемуарах многие девушки жаловались на скудную пищу. Закалить здоровье и характер помогали многочисленные ограничения: сон при температуре 16°, жёсткие постели, умывание ледяной водой, ранний подъём и сон.
Но в учёбе действовал метод индивидуального подхода, науки не должны были преподаваться скучно, чтобы обучение не подавляло у детей бодрость, настроение и душевное развитие.
Телесные наказания не применялись и были строго запрещены. Скромность должна была украшать девушек-смолянок, что проявлялось и в одежде, и в причёсках. Униформа отличалась по цвету: младшие носили платья кофейного цвета, девочки 9-12 лет – синего цвета, 12-15 лет – голубого, старшие – белого. Регламенту подлежали не только цвет платьев, но и тип ткани, покрой одежды, цвет и ткань передника, пелерины. Униформа была различной для будней и праздников. Свободные аксессуары не допускались.
Развивали художественный вкус воспитанниц: они посещали театр, различные выставки, присутствовали на праздниках при дворе, знакомились с новыми произведениями искусства.
На выпускном публичном экзамене присутствовал император, а также члены его семьи.
Русский художник Д. Левицкий в 1772-1776 гг. создал цикл из 7 портретов воспитанниц Смольного первого выпуска, благодаря которым можно получить представление о том, как выглядели в то время девушки-смолянки.
После Екатерины II
После её смерти Смольный институт был под патронажем Марии Фёдоровны, жены Павла I. Она внесла в устройство Института свои коррективы: девочки поступали с 8 лет, а учёба продолжалась 9 лет. Экзамены проводились 2 раза в год. Стало другим деление по классам: учитывался не возраст, а результат экзаменов. Такое устройство сохранялось и после её смерти.
Смольный институт работал в таком режиме до Октябрьской революции 1917 г. Затем он переехал в Новочеркасск, где в 1919 г. состоялся его последний выпуск. После этого оставшиеся воспитанницы и преподаватели эмигрировали в Сербию, и там он действовал до 1932 г.
Главное значение этого учебного заведения состоит в том, что оно положило начало женскому высшему образованию в России.
Первое в России женское учебное заведение, Смольный институт благородных девиц был основан по личному распоряжению Екатерины II. Не питая иллюзий по поводу нравственного и образовательного уровня своих подданных (даже самых привилегированных из них), она понимала: людей нового типа не вырастить в старой среде
Прогулки не дальше ограды, унизительные наказания и посредственная программа: как Смольный институт стал выпускать впечатлительных, но бестолковых благородных девиц.
Фабрика «кисейных барышень»
Первое в России женское учебное заведение, Смольный институт благородных девиц был основан по личному распоряжению Екатерины II. Не питая иллюзий по поводу нравственного и образовательного уровня своих подданных (даже самых привилегированных из них), она понимала: людей нового типа не вырастить в старой среде.
Лучшие публикации в Telegram-канале Econet.ru. Подписывайтесь!
Так что девочек забирали из семей в шестилетнем возрасте под расписки от родителей, что те ни при каких обстоятельствах не потребуют дочерей назад, и следующие 12 лет воспитанницы почти безвылазно проводили в стенах института.
В результате этого социального эксперимента новый тип людей действительно возник, вот только оказался совсем не таким, о каком мечталось Екатерине.
Вместо «полезных членов семьи и общества» Смольный со временем начал выпускать «институток» — это слово, вошедшее в анекдоты, стало синонимом полного отрыва от реальности.
Хор воспитанниц Смольного института. Выпускной альбом 1889 года
Институт строгого режима
Согласно уставу, в Смольный институт принимали дочерей потомственных дворян и высших чиновников (не ниже полковника и действительного статского советника). Часть девушек училась за казенный счет (обучение оплачивали ведомства, в которых служили их отцы), часть — за ежегодную плату; пребывание некоторых пансионерок оплачивали частные благотворители.
Надо сказать, что богатые родители довольно неохотно отдавали дочерей в институт, предпочитая домашнее обучение или частные пансионы, так что Смольный стал считаться учреждением для девочек благородных, но бедных (хотя были, конечно, и исключения).
Чуть позже появилось «мещанское» отделение, куда принимали девочек недворянских сословий — дочерей унтер-офицеров, солдат, придворных служителей, мещан и купцов (эти ученицы занимались по другой программе и отдельно от своих «благородных» ровесниц). В екатерининские времена в институте жили около 200 учениц (по 50 в каждой из четырех возрастных групп); впоследствии число воспитанниц доходило до 800.
При императрице Марии Федоровне, жене Павла I, возраст абитуриенток увеличили (теперь в институт принимали с 9), а срок обучения сократили до девяти лет, но в остальном Смольный институт сохранил почти монастырскую изолированность.
Общение с семьей ограничивалось: смолянкам не позволялось навещать дом ни на каникулах, ни по праздникам. Те ученицы, чьи родные жили в Петербурге, имели редкую возможность с ними видеться — по определенным дням и под присмотром воспитательниц; остальные общались с семьей только посредством писем, причем каждое проходило цензуру классных дам.
Тоска по дому и разговоры о семье безжалостно высмеивались — тон задавали воспитательницы, и его охотно подхватывали сами ученицы. В результате воспоминания о родном доме почти полностью стирались из памяти смолянок: институт становился их новой родиной и единственной реальностью.
Контакты, впрочем, пресекались не только с семьей. Если в екатерининские времена воспитанниц нередко вывозили на прогулки, светские приемы, а то и на придворные мероприятия, то с начала XIX века все их перемещения ограничивались ежедневными получасовыми моционами по обнесенному оградой институтскому саду (в строго определенное время, по звонку, колоннами по двое и в сопровождении классных дам).
Единственный выход за ограду — раз в год, во время летней прогулки в Таврический сад. Да и то из него предварительно выгоняли посторонних.
Все перемещения воспитанниц ограничивались ежедневными получасовыми моционами по обнесенному оградой институтскому саду (в строго определенное время, по звонку, колоннами по двое и в сопровождении классных дам).
Каждая минута жизни институтки была подчинена жесткому регламенту. Подъем — в шесть утра, по звонку: с тех, кто замешкался, дежурные срывали одеяла. В семь — утренняя молитва, потом столовая и скудный завтрак. Все перемещения — строем: «Куда бы мы ни двигались, мы выступали как солдаты — бесшумной стройной колонной. В столовую туда и назад строились восемь раз, по часу тратили, отправляясь на прогулки и в церковь…»
Дортуар. Выпускной альбом 1889 года
Помывочная. Выпускной альбом 1889 года
Столовая. Выпускной альбом 1889 года
Урок гимнастики. Выпускной альбом 1889 года
Медицинский осмотр. Выпускной альбом 1889 года
Воспитанницы носили одинаковую одежду, отличавшуюся по цветам в зависимости от класса. По свидетельствам институток, она была не слишком удобной и к тому же не защищала от холода, который преследовал их везде: в классах, в столовой и особенно в спальнях.
«Более всего он давал себя чувствовать, когда нам приходилось раздеваться, чтобы ложиться в кровать, — вспоминает смолянка Елизавета Водовозова в своих мемуарах „На заре жизни“. — В рубашке с воротом, до того вырезанным, что она нередко сползала с плеч, без ночной кофточки, которая допускалась только в экстренных случаях и по требованию врача, мы бросались в постель. Но две простыни и легкое одеяло с вытертым от старости ворсом мало защищали от холода спальни, в которой зимой под утро было не более восьми градусов».
Причесываться ученицы тоже должны были одинаково (младшие — на один манер, старшие — на другой). Главное требование к прическе — гладкие волосы; природные кудри не служили оправданием в глазах воспитательниц.
Прикрепленный к плечу чулок показывал, что воспитанница или плохо заштопала его, или не сделала этого вовсе.
Телесные наказания в Смольном институте были запрещены, но классные дамы изобретали другие унизительные способы подавить волю нарушительниц. Некоторые сцены, описанные Елизаветой Водовозовой, поразительно напоминают сцены из романа «Джен Эйр».
«Когда я в первый раз вошла в столовую, — пишет она, — меня удивило огромное число наказанных. Некоторые из них стояли в простенках, другие сидели за „черным столом“, третьи были без передника, четвертые, вместо того чтобы сидеть у стола, стояли за скамейкой.
Но мое любопытство особенно возбудили две девочки: у одной из них к плечу была приколота какая-то бумажка, у другой — чулок. Оказалось, что когда у девочки приколота бумажка, это означает, что она возилась с нею во время урока; прикрепленный чулок показывал, что воспитанница или плохо заштопала его, или не сделала этого вовсе». По такому же принципу наказывали и виновниц в, по выражению Водовозовой, «известном детском ночном грехе».
На катке. Выпускной альбом 1889 года
Превратности любви
Годы затворничества и замкнутость сообщества рождали совсем уж причудливые формы взаимоотношений — к примеру, такой сугубо институтский феномен, как «обожание».
Объектом «обожания» для младших девочек чаще всего становились старшие, для старших — учителя, институтский священник и (редко) классные дамы: главное, чтобы он был выше «обожательницы» в школьной иерархии.
«Адоратриса» оказывала своему кумиру мелкие услуги (чинила перья, шила и переписывала набело тетрадки), выполняла просьбы, тайком обливала духами его верхнюю одежду и считала за счастье «пострадать» за любимого, причем придумывала для этого самые нелепые и бессмысленные способы.
Могла, например, ножиком вырезать инициалы «божества» на запястье, пробраться ночью на церковную паперть, чтобы помолиться за него, или съесть целый кусок мыла. Чувства были сугубо платоническими: так, когда один из объектов обожания объявил поклонницам, что женится, они тут же начали заочно «обожать» его жену.
Обожательница могла ножиком вырезать инициалы «божества» на запястье, пробраться ночью на церковную паперть, чтобы помолиться за него, или съесть целый кусок мыла.
Общими предметами институтского «обожания» были особы царствующего дома. Изредка царь и члены его семьи навещали институт, и эти визиты становились главными событиями в жизни смолянок.
Вот как вспоминает визит Александра II в другой, правда, институт благородных девиц бывшая воспитанница Варвара Гарулли: «Институтки собирали и тщательно хранили кусочки жаркого, огурца, хлеба со стола, за которым обедал государь; выкрадывали платок, который разрезался на маленькие кусочки и распределялся между воспитанницами, носившими эти талисманы у себя на груди».
Уже зная об этом, Александр сам отдавал институткам платок с просьбой: «Со мной делайте что хотите, но Милорда (собаку. — Прим. ред.) моего не трогайте, не вздумайте стричь у него шерсть на память, как это было, говорят, в некоторых заведениях».
Это поясняет, откуда взялся стереотип об институтке как об экзальтированной восторженной дурочке, полностью оторванной от жизни. После выпуска эти девушки, по воспоминанию одной из бывших учениц, могли убежать, завидев на улице подвыпившего мастерового, и считали себя помолвленными, если на балу молодой человек пригласил их на мазурку (что порождало множество курьезных ситуаций).
Урок танцев. Выпускной альбом 1889 года
Форма без содержания
В первые годы, при Екатерине, уровень образования в институте был вполне достойным. Помимо рисования, музыки и рукоделия, смолянки учили иностранные языки, арифметику, историю, географию, словесные науки и опытную физику, стихотворство, знание архитектуры, геральдику — и выходили из учебного заведения действительно образованными для своего времени девушками.
Девочки на занятиях. Выпускной альбом 1889 года
Воспитанницы на уроке. Выпускной альбом 1889 года
Но уже в первой половине XIX века эти начинания были забыты. На первый план вышли «декоративные» умения вроде пения, танцев и музицирования — при этом естественные науки с конца XVIII века до 1860-х годов смолянки не изучали вообще, да и в гуманитарных не слишком преуспели.
На занятиях ученицы должны были в основном молчать: задавать учителю вопросы и вступать с ним в дискуссии запрещалось. В институте не было библиотеки, учебников по большинству предметов, продуманных учебных планов: так, один из проверяющих с ужасом обнаружил, что ученицы старших классов знают о Пушкине, Лермонтове и Гоголе только в туманном пересказе учителя литературы, никогда не читали их произведений и не могут даже примерно пересказать, о чем в них идет речь, зато уверенно читают наизусть стихи самого учителя.
Впрочем, по воспоминаниям смолянок, успеваемости от них никто и не требовал. Наставниц интересовали в первую очередь внешние приличия, а то, что они, например, после нескольких лет изучения немецкого не способны даже полстраницы прочесть с листа, никого особенно не волновало.
Способствовала этому и специфическая система разделения на классы, каждый из которых длился не год, а три года; с такой же периодичностью происходил набор и выпуск учениц. Неуспевающих институток пришлось бы оставлять на дополнительные три года, что не было выгодно ни родителям девушек, ни руководству школы (последним не хотелось портить показатели и смешивать возрастные группы, первым — лишние три года платить за дочерей, которых к тому же пора было выдавать замуж).
Поэтому аттестат им вручали в любом случае, даже если те на экзаменах называли Александра Невского польским королем, а прусского короля Фридриха — основателем Священной Римской империи.
На занятиях ученицы должны были в основном молчать: задавать учителю вопросы и вступать с ним в дискуссии запрещалось.
Такими же абстрактными были занятия по домоводству. Вот, к примеру, как выглядел кулинарный урок: к приходу институток на кухню там уже были аккуратно разложены подготовленные кухаркой мясо, овощи, тесто и специи. Кухарка снисходительно позволяла девушкам что-нибудь нарезать или измельчить, а дальше снова брала инициативу в свои руки: к плите воспитанниц не подпускали.
Урок рукоделия. Выпускной альбом 1889 года
В швейной мастерской. Выпускной альбом 1889 года
Урок игры на арфе. Выпускной альбом 1889 года
Урок пения. Выпускной альбом 1889 года
На фоне развивающейся системы женского образования в стране Смольный оставался крайне консервативным.
Все могло измениться с приходом в Смольный институт в 1859 году инспектора классов Константина Ушинского. За три года работы он поменял штат преподавателей на молодых и прогрессивных, ввел в программу естественные науки и предметные уроки, полностью изменил методики обучения, сделал переходы в следующий класс ежегодными и даже замахнулся на внутренние распорядки, пытаясь увеличить свободу учениц.
Но чуда не случилось: консервативное руководство Смольного сплотилось против неудобного реформатора, и после серии анонимных доносов Ушинский был отстранен от реорганизации института. Вместе с ним пришлось уйти и новому преподавательскому составу, институт вернулся к штамповке «кисейных барышень».
Со временем, конечно, порядки в нем менялись (воспитанницам стало позволено уезжать домой на каникулы и по выходным, а позже появились даже приходящие ученицы), но в целом на фоне развивающейся системы женского образования в стране Смольный оставался крайне консервативным. Так продолжалось вплоть до закрытия заведения, который в октябре 1917 года переехал в Новочеркасск, а в 1919-м выпустил последнюю партию «институток».
Преподаватели Смольного института. Выпускной альбом 1889 года
Внешний вид жилого флигеля Смольного института
Общий вид фасада Смольного института
опубликовано econet.ru. Если у вас возникли вопросы по этой теме, задайте их специалистам и читателям нашего проекта здесь
Автор: Светлана Ворошилова
P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание — мы вместе изменяем мир! © econet
Понравилась статья? Напишите свое мнение в комментариях.
Женские драки, подъём в 6 утра, жутко неудобные платья. Вот как готовили «образцовых жён и матерей» в главном российском вузе для девиц. К слову, высшим учебным заведением Смольный не являлся — его программа была максимум гимназистской. Ученицы с ужасом вспоминали, как ходили строем и в столовую, и в церковь. И тем не менее в учебное заведение «для своих» мечтала попасть каждая.
Немного истории
В XVIII веке, несмотря на все усилия, большинство девушек воспитывалось в «домостроевских» традициях: главное — выйти замуж, а значит, и учиться надо уходу за супругом. Дворянским дочкам, конечно, нанимали педагогов, но толк от этого был не всегда: часто представительницы того же уездного дворянства не умели даже грамотно писать. По-французски и по-немецки могли свободно разговаривать лишь единицы, хотя эти языки были крайне модными на протяжении XVIII–XIX веков. А главное — не было какой-то единой системы воспитания благородных девиц.
К тому моменту во Франции, например, давно существовал Королевский дом святого Людовика — светская женская школа. Екатерина II решила не отставать от «просвещённой Европы».
Государыня планировала забирать девочек из семей, чтобы оградить от невежества, и, поместив в «благородную среду», создать совершенно новый тип женщин. Преподаватели должны были делать из девочек «парфеток» — в переводе с французского означает «совершенный».
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
Уже после смерти Екатерины II её невестка, жена императора Павла I Мария Фёдоровна сделала так, что принимать в институт начали не только дворянок.
— «Мещанок» не возили во дворец для раздачи наград (и уж, разумеется, выпускниц-«мещанок» не брали во двор фрейлинами), не было у них ни императорских экзаменов (в присутствии особ из императорской фамилии), ни так называемого императорского бала, на котором с нами танцевали великие князья, иностранные принцы и особы высочайшей свиты, — указывает Александра Соколова в книге «Из воспоминаний смолянки».
Да и по решению Марии Фёдоровны учили мещанок только быть «хорошими жёнами». Срок их пребывания в учебном заведении сократили до шести лет. Дворянки же учились тогда по девять. Так что говорить о равном даже «женском» образовании для представительниц дворянства и других классов нельзя.
И тем не менее об учёбе в Смольном мечтала любая — по его окончании были шансы попасть во фрейлины к императрице. В практическом плане это означало дальнейший крайне выгодный брак: большинству фрейлин выбирали ну очень хорошую партию.
Женские драки
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
Изначально девочек забирали в Смольный в шесть лет, а отпускали «в общество» лишь в 18. Набор осуществлялся раз в три года.
Родственники девушек подписывали соглашение, что не будут просить вернуть воспитанниц раньше срока. Видеться с воспитанницами они могли лишь по выходным и праздникам и строго в присутствии педагогов.
— Были совершенно отчуждены от родных; хорошо ещё, если родители или близкие родственники жили в Петербурге, могли раз в неделю навещать девочку; а бывало и так: родители привезут дочь, уезжают обратно к себе за тысячу или более вёрст и только по окончании являются взять из института уже взрослую девушку. При мне были такие случаи, что ни дочь, ни мать с отцом не узнавали друг друга, — пишет Надежда Ковалевская («Воспоминания старой институтки»).
Девочек по возрастам делили на четыре класса. Отличались они и формой: с 6 до 9 лет носили кофейную, с 9 до 12 — голубую, с 12 до 15 — серую, а с 15 лет и до выпуска носили белые платья. Выглядели они, конечно, очень эффектно, но ходить в подобном было неудобно.
Одинаковые платья, одинаковые причёски (волосы нужно было зачёсывать в зависимости от класса на определённый манер. Тот факт, что у кого-то они кудрявые, никого не волновал — делай как все).
Девушки не всегда жили мирно между собой. Доходило и до «межклассовых» драк.
— «Голубые» дрались со старшим («белым») классом, дразнили маленьких из класса «кофейного» (мы были в платьицах кофейного цвета) и даже иногда дерзили классным дамам, — пишет Александра Соколова в книге «Из воспоминаний смолянки».
Но подобное поведение было скорее нонсенсом. За любые проступки девушек жёстко наказывали.
Казарма это или институт?
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
— Как только утром в шесть часов раздавался звонок, дежурные начинали бегать от кровати к кровати, стягивали одеяла с девочек и кричали: «Вставайте! Торопитесь!», — пишет в своих мемуарах одна из воспитанниц, Елизавета Цевловская.
Дальше молитва, умывание, столовая. Везде ходили строем.
— Куда бы мы ни двигались, мы выступали как солдаты — бесшумной стройной колонной. В столовую туда и назад строились восемь раз, по часу тратили, отправляясь на прогулки и в церковь, — вспоминает Цевловская.
После — уроки, обед, прогулка, молитва и сон. Во времена Павла I и после выходить разрешалось в строго определённое время под пристальным присмотром учителей. Гуляли, если это можно так назвать, воспитанницы строго по территории Смольного и под пристальным присмотром педагогов.
— То, что не отпускали нас из института ни при каких семейных обстоятельствах, я испытала на себе: за четыре месяца до выпуска я имела несчастье потерять отца, жившего в окрестностях Петербурга, и меня не отпустили отдать последний долг. Вот как строго относились к правилу не выпускать ни на шаг из института! — пишет Ковалевская.
Скудное питание и «холодильник» вместо спальни
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
Питание, судя по всему, было направлено в первую очередь на то, чтобы воспитанницы ни за что не поправились. К примеру, во второй половине XIX века девушкам на завтрак давали чай с булкой, немного масла и сыра, порцию молочной каши или макарон. На обед — жидкий суп без мяса, на второе — мясо из этого супа. Вечером давали ещё маленький пирожок и чай с булкой.
В посты условия были жёстче: на завтрак — шесть маленьких картофелин или три средних с постным маслом и каша-размазня. Обед — суп с крупой, небольшой кусок отварной рыбы, которая получила прозвище «мертвечина» за свои вкусовые качества, и постный пирожок.
Температура в спальнях не поднималась выше 16 градусов. Девушки рано ложились и рано вставали. Чтобы позвоночник был прямым — жёсткие кровати, для «молодости лица» — ледяная вода из Невы.
Наказания
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
Телесные наказания строго-настрого запрещались. Но за любой минимальный проступок девушек стыдили прилюдно.
Например, за сквернословие и дерзость воспитаннице надевали на шею огромный картонный красный язык. Носить заставляли от одного дня до семи.
Ношенный чулок как знак позора был, пожалуй, самым распространённым методом наказания. Его прикалывали к платью за небрежную причёску (прядь выпала), чуть мятую или небрежно залатанную одежду, чернильное пятно на пальце.
Наказания были и едой. Точнее так — голодными официально девушек не позволялось оставлять, но им могли запретить садиться за стол. А стоя есть было неприлично («как падшая женщина»).
Наказания были даже, если девушка во время урока повернулась к окну или просто что-то искала. За это к одежде прикалывали «бумажку позора» — просто обрывок бумаги.
Любовь
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
Как ни старайся, а девушки есть девушки, без первой детской влюблённости — никак. Причём многие, конечно, не могли крутить романы — да и с кем? Преподавателей-мужчин даже к середине XIX века (так называемый расцвет училища) было мало. Да и все они часто годились воспитанницам в дедушки. Хотя некоторых это не останавливало.
Но самым модным было страдать по кому-то из царской семьи: кто — по государю-императору, кто — по цесаревичу, кто — по его братьям. Встретить воспитанницы их могли во время выпускных экзаменов у старших классов или приёмов, которые давали при Смольном. Члены царской семьи наведывались во время праздников, могли посетить балы или театральные постановки при институте.
Одним из ярчайших примеров, пожалуй, стала Екатерина Долгорукова — морганатическая жена Александра II. Она страдала по императору и до учёбы в Смольном, а тот её вспомнил лишь в 1865 году. Тогда, в Вербное воскресенье, государь приехал в институт, где ему среди прочих представили 17-летнюю Долгорукову. Бурный роман, который завершился вторым браком государя, вспыхнул именно с этого «представления».
Но в основном это заканчивалось страданиями, вырезаниями лезвием у себя на запястье инициалов возлюбленного (надо ли говорить, что замеченные в этом несли суровое наказание?). Деревья в саду при институте, кстати, тоже претерпевали от действий «благородно страдающих» — на стволах нередко увековечивали информацию об объектах обожания.
— Институтки собирали и тщательно хранили кусочки жаркого, огурца, хлеба со стола, за которым обедал государь, выкрадывали платок, который разрезался на маленькие кусочки и распределялся между воспитанницами, носившими эти талисманы у себя на груди, — писала одна из выпускниц Смольного, Варвара Гарулли.
Александр II знал об этой привычке институток и однажды, отдавая им платок, потребовал, чтобы «с ним делали что хотели», а вот к любимому питомцу — собаке Милорду — даже не вздумали приближаться (не отрезать клочки шерсти на память).
Уровень образования
Коллаж. Фото: © Википедия, Public Domain Pictures
Единственное, пожалуй, что по-прежнему хромало, — уровень образования. Нет, первых студенток, ещё во времена Екатерины, учили и музыке, и арифметике, и истории с географией, и даже физике с архитектурой. Что уж говорить о литературе с французским — произведения Монтескьё у многих отлетали от зубов.
Как только за Смольный взялась невестка Екатерины II Мария Фёдоровна, нормы образования, мягко говоря, пересмотрели. Так, основное внимание стало уделяться тому, как женщина должна себя вести в обществе, как танцевать, о чём говорить. На уроках строго запрещали задавать вопросы учителю. Спросила что-то? Жди чулок на груди.
Представление о Гоголе и Пушкине девушки имели только по рассказам учителей. На французском могли изъясняться, на немецком с горем пополам — тоже. А вот задача прочитать хоть страницу на одном из иностранных языков могла поставить красавиц в тупик.
Да и разговаривать они могли на «инязе» благодаря тому, что в Смольном не реже раза в неделю устраивали дни того или иного языка: то есть переходить на любой другой строго запрещалось. В качестве наказания за ослушание могли заставить носить знак позора даже в родительский день (крайняя мера наказания).
Готовить они тоже умели… никак. По воспоминаниям Цевловской, во время уроков домоводства им максимум разрешали что-нибудь нарезать для блюда.
Попытки исправить ситуацию были. Так, в 1859 году инспектором классов назначили Константина Ушинского. Он стал вводить естествознание, в разы увеличил количество часов по русскому языку и литературе, сделал переходы в следующий класс ежегодными и сменил едва ли не весь преподавательский состав.
За последнее Ушинский жестоко поплатился: так, оставшиеся педагоги и их уволенные некогда коллеги засыпали руководство Смольного анонимными доносами. Ему и всему новому педсоставу пришлось уйти, и всё вернулось на круги своя.
***
Смольный институт существовал в столице вплоть до октября 1917 года. После этого его перевезли в Новочеркасск, выпустив студенток в последний раз в 1919 году. А после — закрыли «за ненадобностью».
5 мая 1764 года в Петербурге было основано «Императорское воспитательное общество благородных девиц». Это было первое образовательное учреждение в России и его открытие начало эпоху реформ в области просвещения.
Во многом Смольный институт был похож на привычные нам школы. Девочки из дворянских семей поступали туда в шесть лет, а само обучение длилось двенадцать и было разделено на четыре «возраста». Девочки, в зависимости от возраста носили платья определенного цвета: самые младшие — кофейного, с 9 до 12 лет — синего, с 12 до 15 лет — голубого и с 15 до 18 — белого.
Только шесть самых лучших выпускниц ежегодно были удостоены отличительного знака — золотого вензеля с инициалами императрицы и белого банта с золотыми полосками.
Качество обучения соответствовало уровню средней школы, а не института
Источник:
В первые годы после создания учебного заведения там была вполне сильная программа, она соответствовала программе женской гимназии. Особое внимание уделялось истории, арифметике, иностранным языкам, архитектуре, географии и физике.
Но потом все сместилось на уровень «декоративных» умений — танцы, пение, основные дисциплины преподавались слабо. Ученицы должны были больше уделять внимание соблюдению правил и приличий, чем оценкам, а аттестаты выдавали всем, чтобы родители не ругались, что заплатили деньги.
Ну и разумеется, в библиотеках книг было мало, учителя запрещали задавать вопросы, а уж вступать в дискуссии и отстаивать свое мнение было совершенно недопустимо.
Физические наказания отсутствовали, но унижения были постоянными
Источник:
За неряшливость, например, к платью провинившейся прикалывали рваный чулок, а за ругань вешали на шею огромный картонный язык. Еды не лишали, то во время обеда могли заставить встать. Можно было бы поесть и стоя, но это навлекло бы еще больший гнев, ведь еда стоя была уделом падших женщин и уж такое порядочная девушка вряд ли бы отмолила.
Учениц делили на «хороших» и «плохих»
Источник:
Не всем подходили жесткие условия проживания, некоторые девочки бунтовали. А «бунтом» мог считаться даже выбившийся из прически локон или громкий разговор. Таких «оторв» называли мовешками (от французского слова mauvaise — «дурной»). А те, кто вели себя идеально, были вежливыми и держали осанку назывались парфетками (parfaite — «совершенный»).
Встречаться с родными вредно
Источник:
Переписка с родными и поездки к ним были строго регламентированы. Воспитанниц неохотно отпускали домой, им разрешалось только принимать родных в стенах учебного заведения и только под присмотром воспитателей.
Письма строго цензурировались и написать то, что хочется, можно было только если подружиться с горничной и заплатить ей. В некоторых институтах невозможность забрать воспитанницу домой прописывалась в договоре и нужна была очень веская причина, чтобы это произошло.
Но даже скучать по дому и по прошлой жизни было нельзя. Это высмеивалось старшим воспитанницами и преподавателями и новенькие ученицы сначала быстро учились скрывать свои чувства, а потом у них не оставалось ничего кроме института и тех, кто там живет.
Развлечений почти никаких, а условия жизни очень суровы
Источник:
За стенами института девочек могли за глаза называть «неженками», но они содержались в очень даже спартанских условиях — в дортуарах температура часто была 12–16°С, а одеяла были тонкими, выспаться не удавалось. Подъем был в шесть утра, девочки умывались ледяной водой, молились, скромно завтракали и шли на уроки.
Гуляли девочки строго по расписанию на территории институтов. Иногда их выводили в Таврический сад, предварительно закрыв его для посещения другими посетителями. Во время зимы двор застилали досками и ходить можно было только по ним, чтобы не принести грязи в помещение.
Воспитанницы беседовали друг с другом и вели дневники, но более интересного чтения не было. Книги только из программы, да и из тех удалялись отрывки, которые «могли смутить юные умы». А вырезанные фрагменты собирались в отдельную книгу и ее могли купит выпускницы. Воспитанницы мечтали о ней.
«Обожание» как смысл жизни
Источник:
Запертые от внешнего мира девицы не могли испытывать яркие эмоции. А потребность в них была, поэтому девочки постоянно кого-то «обожали». Предметом могла стать старшая ученица, учитель, даже священник. Обожаемый должен был быть немного постарше в школьной иерархии. За его здоровье молились, дарили подарочки, делали мелкие услуги.
Но какие подростки без страданий — «страдая за свою любовь» девочки могли мыло съесть, выцарапать инициалы предмета на руке. И любовь была высокой, платонической — если учитель объявлял, например, о своей женитьбе, то «обожали» и его невесту тоже, заочно.
А уж когда в институт приезжали высокопоставленные чиновники или сам государь, то истерика доходила до предела. Сохранялись кусочки со стола царя, а уж если удалось добыть его платок, то его резали на мелкие кусочки на всех и бережно хранили на груди.
В преподавателях были некрасивые мужчины и незамужние женщины
Источник:
Обязательное условие работы в институте благородных девиц — отсутствие мужа. Но при этом такой статус очень негативно отражался на характере классных дам, ведь в те времена женщина-одиночка считалась второсортной и презиралась обществом. Воспитанницам было нелегко, классные дамы отыгрывались на них и наказывали за малейшие проступки.
Мужчин брали на работу неохотно, чтобы не искушать юных девушек. Лучшим вариантом был пожилой женатый мужчина с каким-нибудь физическим недугом или же внешним дефектом. Но ученицы все равно обожали их, потому что в институте была традиция иметь объект поклонения.
Среди выпускниц много известных на весь мир
Источник:
Например, первая женщина-дипломат Дарья Ливен, арфистка Ксения Эрдели, первая русская женщина-воздухоплаватель Прасковья Гагарина, любимая Максима Горького Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг.
Но они такими стали скорее не благодаря Смольному институту, а вопреки ему.
Девочки выходили в жизнь совершенно к ней не приспособленные
Источник:
У них наступала настоящая паника. Многие из них не блистали здоровьем — физических упражнений было мало, а питание было крайне ограниченным.
За годы обучения связь с родными истончалась, все вокруг казались врагами, а ведь нужно было выполнять самые банальные вещи — в магазин ходить, ориентироваться в городе, платить слугам.
«Оставалось только сделать инфантильность своей изюминкой: невинно хлопать глазами и говорить трогательным детским голоском. Любители спасти „невинное дитя“ находились».
Елизавета Водовозова. «Дневники смолянки. Воспоминания об институтских нравах.»
Источник: