Сочинение сколько лет они не виделись здесь ли она теперь сочинение егэ

Текст
Ю. Бондарева (Сборник Н. А. Сениной, 2010 год, вариант 3)

(1)Когда Сафонов вошёл в
родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от
старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви
обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

(2)С волнением и
любопытством посмотрев на тёмное здание школы, вдруг заметил он справа, в сырой
темноте парка под густыми акациями, красный огонёк, пробивающийся меж ветвей.
(З) Неужели Мария Петровна?.. (4)3десь жила Мария Петровна, его учительница по
математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! (5)Всегда он был её
любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее…

(б)Сафонов зашагал по
аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями,
тусклый свет в окне, задёрнутом красной занавеской, он даже задыхался.
(7)Сколько лет они не виделись! (8)3десь ли она теперь? (9)Жива ли? (10)Что с
ней?

(11)— Мария Петровна, —
тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(12)— Входите, — сказала
она тем вежливым, строгим голосом, каким, очевидно, обращалась к родителям
своих учеников, когда те приходили «поговорить».

(13)Она несколько секунд
всматривалась в него снизу вверх, он видел её болезненно-бледное,
состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость,
отметил про себя, как сильно она изменилась, стала ещё более тонкой, хрупкой,
только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

(14)— Паша Сафонов…
(15)Паша? — проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгиевичу показалось,
что лицо её задрожало. — (16)Садись, пожалуйста, вот сюда, к столу, Паша…
(17)Ты приехал?

(18)— Да, да, я сейчас, я
сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на
вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. — (19)Мария Петровна, а
кто заходил к вам, кого вы встречали ещё из нашего класса? (20)Гришу Самойлова
видели? (21)Артист. (22)Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него
способности? (23)Неужели не приезжал?

(24)Мария Петровна не
ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на её
пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевёл взгляд на её источенное лицо и с
какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг её губ, её тонкую,
слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно,
тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. (25)Он подумал, что, если бы она
умерла, он не знал бы этого. (26)И не знали бы другие…

(27)— Мария Петровна, а
интересно, кто-нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала
она.

…(29)Сафонов хорошо
помнил, как они прощались: он как-то стыдливо снял свой роскошный плащ, который
висел рядом с потёртым пальто старой учительницы, и с непроходящим ощущением
вины поклонился.

(30)Всю дорогу до Москвы
Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда.
(31)Он думал о Витьке Снегирёве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие
годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные,
уничтожающие письма. (32)Но он не знал их адресов. (33)Потом он хотел написать
Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал,
что не знает номера её дома.

Сочинение по
проблеме беспамятства и отсутствия благодарности

«Простите нас» —
так я озаглавила бы данный отрывок. Эти слова со стыдом и болью произносят те,
кто обижал кого-либо, относился равнодушно, предавал и в ком всё-таки
проснулась совесть. И причиной этому являются неблагодарность и беспамятство.
Именно об этой проблеме пишет Ю. Бондарев в предложенном отрывке.

Автор рассказывает
о встрече бывшего ученика и старой учительницы. Радость встречи омрачена
пониманием героя рассказа, что его учительница бедна и одинока. Она не устроила
свою личную жизнь, отдав себя служению любимому делу. Ю. Бондарев с чувством
боли и жалости пишет о том, что в общем-то добрые ученики за суетой буден
забыли ту, что заметила в каждом из них искорку таланта. А ведь благодаря
именно ей они стали известными, состоявшимися людьми. Мария Петровна «пророчила
блестящее математическое будущее» Сафонову, в Грише Самойлове, который корчил
рожи, увидела актёрские способности.

Писатель считает,
что нельзя ни при каких обстоятельствах забывать о тех, кто дал путёвку в
жизнь, вложил душу. А иначе рано или поздно чувство вины и раскаяния истерзает
человека, что и произошло с героем рассказа.

Мне близка
и понятна позиция автора в том, что нужно помнить о тех, кто верил в тебя. Я
считаю, что неблагодарность – один из самых страшных пороков, признак
бездуховности. Проблему душевной глухоты и бессердечия раскрывает Н. В. Гоголь
в поэме «Мёртвые души» на примере Чичикова. Он, забыв о том, что в гимназии был
любимцем учителя, спустя годы дал лишь медный грош больному и обнищавшему
наставнику. Такая чёрствость поразила старого учителя, и он горько заплакал,
поняв, что ошибся в человеческих качествах Павлуши.

Хочу
привести ещё один пример неблагодарности. Настя, героиня повести К.
Паустовского «Телеграмма», хлопоча о чужих людях, помогая талантливым, но
никому не известным художникам, с досадой вспоминала о том, что в глухой
деревне её ждёт старенькая мать. Поездку к ней Настя всё откладывала, ссылаясь
на занятость. И только после её смерти поняла, что своим равнодушием ускорила
кончину самого дорогого человека. А ведь дочь была для Катерины Ивановны
смыслом и источником жизни.

В заключение
хочется подчеркнуть, что благодарность – своебразная плата за добро. Не
случайно это слово означает «отдаривать благом». А нести добро может лишь
душевно щедрый человек.

Источник

Обновлено: 11.03.2023

(1)Когда Сафонов вошёл в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

(2)С волнением и любопытством посмотрев на тёмное здание школы, вдруг заметил он справа, в сырой темноте парка под густыми акациями, красный огонёк, пробивающийся меж ветвей. (З)Неужели Мария Петровна. (4)3десь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! (5)Всегда он был её любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее.

(б)Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задёрнутом красной занавеской, он даже задыхался. (7)Сколько лет они не виделись! (8)3десь ли она теперь? (9)Живали? (10)Что с ней?

(11)— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(13)Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел её болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала ещё более тонкой, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

(14)— Паша Сафонов. (15)Паша? — проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгиевичу показалось, что лицо её задрожало. — (16)Садись, пожалуйста, вот сюда, к столу, Паша. (17)Ты приехал?

(18)— Да, да, я сейчас, я сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. — (19)Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали ещё из нашего класса? (20)Гришу Самойлова видели? (21)Артист. (22)Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности? (23)Неужели не приезжал?

(24)Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на её пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевёл взгляд на её источенное лицо и с какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг её губ, её тонкую, слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. (25)Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого. (26)И не знали бы другие.

(27)— Мария Петровна, а интересно, кто-нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала она.

. (29)Сафонов хорошо помнил, как они прощались: он как-то стыдливо снял свой роскошный плащ, который висел рядом с потёртым пальто старой учительницы, и с непроходящим ощущением вины поклонился.

(30)Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда. (31)Он думал о Витьке Снегирёве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма. (32)Но он не знал их адресов. (33)Потом он хотел написать Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера её дома.

1)Когда Сафонов вошёл в родной городок,окраины встретили его длинными,через всю дорогу,тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый сомаварный дымок,ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

С волнением и любопытством посмотрев на темное здание школы,вдруг заметил он справа,в сырой густоте парка под густыми акациями,красный огонёк,пробивающийся меж ветвей. Неужели Мария Петровна. Здесь жила Мария Петровна,его учительница по математике,как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! Всегда он был её любимцем,она пророчила ему блестящие математическое будущее.

Сафанов зашагал по аллее в глубину парка,а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задёрнутым красной занавеской, он даже задыхался. Сколько лет они не виделись! Здесь ли она теперь? Жива ли? Что с ней?

-Мария Петровна,-тихо и зовуще сказал Павел Георгевич,-вы меня узаете?

Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх,он видел её болезненно-бледное,состарившееся,будто источеное лицо, и в эту минуту,сдерживая жалость,отметил про себя,как сильно она изменилась,стала еще более тонкой,хрупкой,только сидые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

-Паша Сафонов. Паша?-проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгеевичу показалось,что лицо её задрожало.- Садись,пожалуйста, вот сюда, к столу,Паша. Ты приехал?

-Да,да,я сейчас,я сейчас!-обрадованно заговорил Сафонов,с неловкостью вешая плащ,шляпу на вешалку,где виднелось одинокое пальто Марии Петровны.-Мария Петровна,а кто заходил,кого вы встречали еще из нашего класса? Гришу Самойлова видели? Артист. Помните,он корчил рожи,а вы ему сказали,что у него способности? Неужели не приезжал?

Мария Петровна неответила,она,наклонив голову,мешала ложечкой в чашечке,и он увидел на её пальце неотмывшееся чернильное пятно,перевел взгляд на её источенное лицо и с какойто жалостью,с лбюовью увидел морщины вокруг её губ,её тонкую,слабую шею,коротко подстриженные,сплошь белые волосы,и что-то больно,тоскливо сжалось у Павла Георгивича в груди. Он подумал,что,если бы она умерла,он не знал бы этого. И не знали бы другие.

-Мария Петровна,а интересно кто-нибудь пишет вам?
-Нет,Паша,-сказала она.

Сафонов хорошо помнил,как они прощались: он как=то стыдливо снял свой раскошный плащ,который висел рядом с потёртым пальто старой учительницы,и с непрходящим ощущением вины поклонился.

Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться,переживал чувство жгучего,невыносимого стыда.Он думал о Витьке Снегитеве,о Шехтере,о Самойлове-о всех,с кем долгие годы учился когда-то,и хотелось ему достать из адреса,написать им гневные,уничтожающие письма. Но он не знал их адресов. Потом он хотел написать Марине Петровне длинное извинительное письмо,но с ужасом и отчаянием подумал,что не знает номера её дома.

На большой станции Сафонов,хмурый,взволнованный,вышел из вагона. Он зашел на почту и, поколебавшись,дал телеграмму на адрес школы,на имя Марии Петровны. В телеграмме этой было два слова. «Простите нас».
По Ю.Бондареву

Submit to our newsletter to receive exclusive stories delivered to you inbox!

Зачетный Опарыш

(1)Когда Сафонов вошёл в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

(2)С волнением и любопытством посмотрев на тёмное здание школы, вдруг заметил он справа, в сырой темноте парка под густыми акациями, красный огонёк, пробивающийся меж ветвей. (З)Неужели Мария Петровна. (4)3десь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! (5)Всегда он был её любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее.

(б)Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задёрнутом красной занавеской, он даже задыхался. (7)Сколько лет они не виделись! (8)3десь ли она теперь? (9)Живали? (10)Что с ней?

(11)— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(13)Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел её болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала ещё более тонкой, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

(18)— Да, да, я сейчас, я сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. — (19)Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали ещё из нашего класса? (20)Гришу Самойлова видели? (21)Артист. (22)Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности? (23)Неужели не приезжал?

(24)Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на её пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевёл взгляд на её источенное лицо и с какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг её губ, её тонкую, слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. (25)Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого. (26)И не знали бы другие.

(27)— Мария Петровна, а интересно, кто-нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала она.

(30)Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда. (31)Он думал о Витьке Снегирёве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма. (32)Но он не знал их адресов. (33)Потом он хотел написать Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера её дома.

И, вскочив со скамьи, Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задернутом красной занавеской, он даже задыхался. Сколько лет они не виделись! Здесь ли она теперь? Жива ли? Что с ней? Как много было связано с этим именем «Мария Петровна».

И Сафонов осторожно, сдерживая дыхание, взошел на крыльцо. Он хотел постучать — дверь оказалась открытой, он вошел в неосвещенную переднюю, пахнущую керосином. Под дверью в комнату лежала щель света.

Сафонов постучал. Ответа не последовало.

Сафонов в растерянности нажал на запертую дверь и тут только понял: в доме никого не было. И тогда, усмехнувшись над самим собой, послушав, как в пустой, должно быть, комнате играло радио, Сафонов ощупью в темной передней пошел к выходу. Он задел за что-то плечом, с грохотом упало ведро. Павел Георгиевич машинально наклонился, хотел поднять это ведро и выронил шляпу, с сердцем выругавшись: «Че-ерт возьми совсем. «

— Кто там? — послышалось за его спиной.

Павел Георгиевич выпрямился, полуобернулся. В освещенном проеме двери стояла невысокая худенькая женщина, и он сразу, еще не различив лица, узнал ее.

— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаете?

Павел Георгиевич вошел, опустив руки, и, глядя в близоруко прищуренные глаза своей учительницы, повторил:

— Вы не узнаете? Мария Петровна, это я.

Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел ее болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала еще более тонкий, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

— Паша Сафонов. Паша? — проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгиевичу показалось, что лицо ее задрожало. — Садись, пожалуйста. Прости, у меня кавардак. Садись, пожалуйста, вот сюда. К столу, Паша. Ты приехал?

— Да, да, я сейчас, я сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. И, вешая, не понимал, не знал, почему это он, взрослый, солидный человек, робел, краснел, как школьник, как в те годы.

Он хотел пожать Марии Петровне руку, но сдержался и не пожал, как не жмут при встрече руку матери, и сейчас же потянулся за папиросами и, вынув коробку, спросил совсем стеснительно:

Они сели за стол. Мария Петровна с непонятной настороженностью, с неверием, улыбаясь ему своими близорукими глазами, быстро повторяла:

— Ну вот, Паша, ты приехал. не узнать. Ты в командировку, по делам?

— Я проездом, Мария Петровна, — ответил он и не сказал, что отдыхал на юге, о чем говорить было, наверно, легкомысленно и неудобно.

— Мы сейчас с тобой чай. Подожди, подожди, мы сейчас чай. — И она встала и внезапно снова, как бы обессиленно, села, положив тонкие руки на стол, неверяще улыбнулась. — Да, да, Паша. Совсем не ожидала. Вот Паша Сафонов.

— Мария Петровна, чай не надо, — смущенно проговорил он. — Я только что поужинал.

Пить чай ему не хотелось; хотелось ему только вот так сидеть за столом, смотреть на Марию Петровну, говорить, спрашивать. Но Мария Петровна, вроде не слушая его, взяла чайник, движения ее показались ему стесненными.

— Я сейчас, Паша. Прости, что я называю тебя так. Ты ведь теперь.

Она не договорила, вышла на кухню, и тут, приходя в себя, Павел Георгиевич вздохнул освобожденно, провел ладонью по лбу, огляделся. Она была, как и до войны, одинока и жила в той же маленькой комнатке с одним окном в сад.

Читайте также:

Чем опасен эгоизм сочинение

Мое отношение к походу князя игоря сочинение

Культура стремление к совершенству мини сочинение

Сочинение мой читательский выбор

Что означает в телефоне сообщение обрезано

Источник

Здесь собрано 22 текста сочинений, каждый из которых был на реальном экзамене по русскому языку. Эти тексты могут пригодиться для подготовки к ЕГЭ и в следующих годах. Статья Как писать сочинение на ЕГЭ по русскому языку также поможет вам в написании.

2012 год

Гриш, а Гриш! Гляди-ка, поросенок-то… Смеется… Да-а. А во рту-то
у него!.. Смотри, смотри… травка во рту, ей-богу, травка!.. Вот
штука-то!
И двое мальчуганов, стоящих перед огромным, из цельного стекла, окном
гастрономического магазина, принялись неудержимо хохотать, толкая друг
друга в бок локтями, но невольно приплясывая от жестокой стужи. Они уже
более пяти минут торчали перед этой великолепной выставкой, возбуждавшей в
одинаковой степени их умы и желудки. Здесь, освещенные ярким светом
висящих ламп, возвышались целые горы красных крепких яблоков и апельсинов;
стояли правильные пирамиды мандаринов, нежно золотившихся сквозь
окутывающую их папиросную бумагу; протянулись на блюдах, уродливо разинув
рты и выпучив глаза, огромные копченые и маринованные рыбы; ниже,
окруженные гирляндами колбас, красовались сочные разрезанные окорока с
толстым слоем розоватого сала… Бесчисленное множество баночек и
коробочек с солеными, вареными и копчеными закусками довершало эту
эффектную картину, глядя на которую оба мальчика на минуту забыли о
двенадцатиградусном морозе и о важном поручении, возложенном на них
матерью, – поручении, окончившемся так неожиданно и так плачевно.
Старший мальчик первый оторвался от созерцания очаровательного зрелища.
Он дернул брата за рукав и произнес сурово:
— Ну, Володя, идем, идем… Нечего тут…
Одновременно подавив тяжелый вздох (старшему из них было только десять
лет, и к тому же оба с утра ничего не ели, кроме пустых щей) и кинув
последний влюбленно-жадный взгляд на гастрономическую выставку, мальчуганы
торопливо побежали по улице. Иногда сквозь запотевшие окна какого-нибудь
дома они видели елку, которая издали казалась громадной гроздью ярких,
сияющих пятен, иногда они слышали даже звуки веселой польки… Но они
мужественно гнали от себя прочь соблазнительную мысль: остановиться на
несколько секунд и прильнуть глазком к стеклу.
По мере того как шли мальчики, все малолюднее и темнее становились
улицы. Прекрасные магазины, сияющие елки, рысаки, мчавшиеся под своими
синими и красными сетками, визг полозьев, праздничное оживление толпы,
веселый гул окриков и разговоров, разрумяненные морозом смеющиеся лица
нарядных дам – все осталось позади. Потянулись пустыри, кривые, узкие
переулки, мрачные, неосвещенные косогоры… Наконец они достигли
покосившегося ветхого дома, стоявшего особняком; низ его – собственно
подвал – был каменный, а верх – деревянный. Обойдя тесным, обледенелым и
грязным двором, служившим для всех жильцов естественной помойной ямой, они
спустились вниз, в подвал, прошли в темноте общим коридором, отыскали
ощупью свою дверь и отворили ее.
Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. Оба мальчугана давно
успели привыкнуть и к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к
мокрым отрепкам, сушившимся на протянутой через комнату веревке, и к этому
ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс —
настоящему запаху нищеты. Но сегодня, после всего, что они видели на
улице, после этого праздничного ликования, которое они чувствовали
повсюду, их маленькие детские сердца сжались от острого, недетского
страдания.

Куприн

(1)На дворе метель бушевала, с ожесточением рвала ставни и разыгрывалась во всё степное раздолье. (2)Наступила глухая полночь. (3)Все заснули, кроме офицера, который шёпотом разговаривал со своей соседкой.

— (4)Я виноват перед вами, – говорил офицер, – я сказал глупость. (5)Вы, кажется, на меня рассердились.

— (6)Нет, я не рассердилась. (7)Только я женщина несветская, я не привыкла к подобным любезностям. (8)Я знаю, вы смеётесь над уездными дамами, и Пушкин над ними смеялся… (9)И подлинно, есть много в них смешного, но, может быть, в то же время много и грустного. (10)Подумайте, – продолжала она , как будто говоря сама с собой, – что такое судьба женщины молодой, знающей только по книгам, что есть хорошего в жизни? (11)Муж её в отъезжем поле. (12)Он, может быть, человек хороший… (13)Да всё не то: скучно в деревне… и не то что скучно, а досадно, обидно как-то. (14)Все жалеют об узнике в темнице; никто не пожалеет о женщине, с детства приговорённой к вечной ссылке, к вечному заточению. (15) А вам весело в Петербурге?

— (16)Весело, – сказал, вздохнув, офицер, – да, мне там очень весело, слишком весело… (17)Я человек светский. (18)Только что странно: я от излишества, вы от … – мы оба дожили до одного, то есть до тяжкой скуки. (19)Вы жалуетесь, что в вашей одинокой ссылке вам негде развернуть души и сердца; мы же, вечно ищущие недосягаемого, мы чувствуем, что душа и сердце подавлены в нас. (20)Вы знаете холод одиночества, но вы, слава богу, не знаете еще холода общественной жизни. (21)Вы знаете, что любить надо, а мы знаем, что любить некого. (22)В вас кипят надежда и сила, нас давит бессилие и немощь.

— (23)Вы были влюблены ? – спросила она едва внятно …

-(24)Ещё бы! (25)Да и как! (26)Да что в том толку… (27)В свете идти на любовь – значит идти на верный обман. (28)Любовь – душа вселенной; но этой душе куда как тесно в свете, и знаете ли почему? (29)Потому, что за ней выглядывает тщеславие. (30)Я тоже иногда думал, что меня любили, а вышло что же? (31)Любили не меня, а бального кавалера, светского франта, и я не знал, как совладать со своими соперниками.

— (32)Неужели? – сказала она невольно. – (33)Да кто ж они могли быть?

— (34)Да мало ли их… (35)Бальное платье, мелочная досада, глупая сплетня, завидное приглашение, маскарадный наряд и тьма подробностей, составляющих, так сказать, всю сущность светских женщин.

— (36)Так вы не верите в любовь?

— (37)Сохрани бог! (38)В любовь нельзя не верить; но я говорю только, что любить-то некого. (39)Для любви нужно столько условий, столько счастливой случайности, столько душевной свежести и неиспорченности.

(40)Он замолчал..

Соллогуб

(1) Я полюбил читать потому, что первая моя книга оказалась счастливой: она была интересной, я поверил ей, и мне очень, очень нравилась та жизнь, о которой писал её автор. (2)Было это в годы войны, телевизоров в ту пору не было, каждый кинофильм показывали подряд несколько месяцев, и мы, ребята военного времени, любили читать. (3)…А новая книжка! (4)В военные и первые послевоенные годы новая книжка была редкостью, праздником – и я начитал в те юные свои годы такое множество книг, такой набрал багаж, что он до сих пор мне помогает. (5)Для меня лично книга гораздо выше телевидения и кино, и прежде всего потому, что телевидение и кино не даёт простора фантазии, самотворчеству: и обстановку, и образы героев тебе преподносят в готовом, абсолютно материализованном виде, в то же время как, скажем, Наташа Ростова в воображении каждого человека -разная. (6)И эта множественность воображения, возникающая индивидуально, в зависимости от индивидуального опыта и знания каждого читателя, создаёт тот мир самотворчества, который столь дорог и для развития всего мира. (7)Наташу Ростову в кино мы все воспринимаем в целом одинаково, а в книге всегда по-разному. (8)Но Наташа – персонаж всем известный, в какой-то мере захрестоматизированный. (9)А как велика сила воображения, как она важна, когда речь идёт о других героях великого мира литературы! (10)Каждый читатель, на мой взгляд, это созидатель, соавтор писателя; каждый зритель, как правило, потребитель тех или иных категорий, созданных режиссёром или актёром. (11)Было бы бессмысленно отрицать кино, театр, телевидение, они несут человеку много важного; в том числе, как и книга, воспитывают чувства, мысль, но мне кажется: первым этапом в судьбе художественного воспитания должна быть всё-таки книга. (12)В нынешние времена ребёнок ещё не может читать, а он уже постоянный теле- и кинозритель. (13)Не облегчает ли такое «перепрыгивание» через книгу, через литературу становление личноста в новые времена? (14)В этих словах моих боль, идущая от того, что дети сейчас смотрят гораздо больше, чем читают… (15)А я по-прежнему преданно верен книге, и жизнь без книг» для меня невозможна.

(По А. Лиханову)

(1)Возвращаясь к своему детству, я вспоминаю маленькую, ныне уже не существующую библиотеку имени Достоевского, неподалёку от Чистых прудов.(2)Заведующая этой библиотекой, не имевшая учительского диплома, была истинным педагогом по душевной, нравственной своей сути. (3)Радистка, прошедшая войну, тяжело раненная под Кёнигсбергом,потерявшая в войну близких, знающая цену одиночеству людскому и горю, немногословная, угловатая… (4)В ней было живое любопытство к нам, нескладным подросткам послевоенного времени, «огольцам»,топтавшимся по Чистым прудам, обменивавшим марки на трофейные немецкие ножички или пробки, роскошные альбомы с дрезденскими Венерами на зачитанный, без начала и конца драгоценный томик «Графа Монте-Кристо».(5)Дети дотелевизионной эпохи, мы были читателями книг.(6)В тёмных сыроватых закутках библиотек жили наши герои –наши знаменитые капитаны. (7)Часами простаивали мы у «Колизея»,чтобы посмотреть замечательный боевик того времени – фильм «Два бойца».(8)А она скликала нас в библиотеку, мы сидели в тёмном зальчике, и к нам приходил неведомый нам ещё тогда, непрочитанный, но завораживающий необычными, как бы с трудом, из глубины добытыми словами Андрей Платонов и другой писатель, которого мы знали в основном как друга Аркадия Гайдара, – Константин Паустовский. (9)И слава его, и книги дошли до нас позже, а тогда мы читали, пожалуй,только маленькую повесть со странным названием «Кара-Бугаз».(10)О чём они говорили в те далёкие вечера, казавшиеся нам тогда обычными, само собой разумеющимися и видящиеся сегодня как сон,который ни вспомнить, ни забыть?(11)Что они рассказывали? (12)Чему учили?(13)А скорее всего, и не учили. (14)А просто говорили о самых обыкновенных случаях из самой обыкновенной жизни, о том, что, может,не всегда было так уж и интересно нам, так как ничего чрезвычайного и сверхъестественного в этих рассказах не было. (15)Никаких драк,приключений, выстрелов, погонь… (16)Простая жизнь, человеческие отношения, человеческие судьбы, но что-то западало навсегда, как зерно,брошенное в благодатную землю, и прорастало много позже, и обретало бескрайнюю, бесконечную уже теперь жизнь.(17)«Случайно на ноже карманном найти пылинку дальних стран», – глуховато читал Паустовский, и мир, ещё не оттаявший и полуразрушенный, просыпался в цветном тумане обещанием будущего.(18)Как важно, чтобы была на пути такая вот библиотека имени Достоевского или другое учреждение, где работают взрослые, которые постараются понять тебя и принять не только благополучного,успевающего, чистенького, но и блуждающего впотьмах, ищущего,туманно представляющего, что тебе в жизни надо. (19)Такие люди оставляют в формирующейся юношеской душе след навсегда.
(По В. Амлинскому)

(1)Утром, бреясь перед зеркалом, с неожиданной неприязнью я увидел
бледность на лице, морщины под глазами, которые словно улыбались кому-
то чересчур доброжелательно, и, кривясь, вспомнил, как вчера встретился в
дверях лаборатории с молодым удачливым профессором, делающим
необъяснимо быструю карьеру в науке. (2) Его карьера не была определена
особым умом или выдающимся талантом, однако он стремительно шёл в
гору, защитил кандидатскую, уже писал докторскую, поражая коллег-
сверстников бойким продвижением и умением нравиться начальству.
(3)Мы не любили друг друга, едва здоровались издали, наша нелюбовь
была и в тот момент, когда мы столкнулись в дверях, но, увидев меня, он
молниеносно заулыбался счастливой улыбкой, излучая энергию радости,
горячего восхищения этой внезапностью встречи, и стиснул мне руку со
словами:
(4)–Очень, очень рад вас видеть, коллега! (5)Только на днях прочитал
вашу первоклассную статью об Антарктике и очень посожалел, что не
работаем вместе над одной проблемой!
(6)Я знал, что он лгал, ибо никакого дела ему не было до моей работы, и
хотелось сухо ответить принятыми словами вежливости «благодарю»,
«спасибо», но я тоже заулыбался обрадованной улыбкой, затряс его руку так
продолжительно, так долго, что показалось: его испуганные пальцы в какой-то миг попытались вывинтиться из моих пальцев, а я, тряся ему руку,
говорил совсем осчастливленно:
(7)–Я слышал, начали докторскую? (8)Что ж, это великолепно, не
упускаете время, мне весьма нравится ваша серьёзность, профессор!
(9)Я не знал, что со мной происходит, я говорил приятно-льстивые
фразы, вроде бы под диктовку, и чувствовал, что улыбаюсь сахарнейшей
улыбкой, ощущаемой даже лицевыми мускулами.
(10)И это ощущение собственной собачьей улыбки, долгое трясение его
руки и звук своего голоса преследовали меня целый день – о, как потом я
морщился, скрипел зубами, ругал всеми словами, проклиная некоего второго
человека внутри себя, кто в некоторых обстоятельствах бывал сильнее
разума и воли.
(11)Что это было? (12)Самозащита? (13)Благоразумие? (14)Инстинкт
раба? (15)Молодой профессор не был талантливее, не был умнее меня, кроме
того, занимал положение в институте, зависимое от исследований моей
лаборатории, а она нисколько не зависела от его работы. (16)Но почему с
таким сладострастным упоением я тряс руку этому карьеристу и говорил
приятные фальшивые слова?
(17)Утром, во время бритья разглядывая своё лицо, я вдруг испытал
приступ бешенства против этого близкого и ненавистного человека в зеркале,
способного притворяться, льстить, малодушничать, как будто надеялся
прожить две жизни и у всех проходных дверей обезопасить весь срок земной.

Бондарев

(1)Как совместить непреложные, бескомпромиссные законы справедливости и незаглушаемый голос милосердия?(2) Может быть, следует признать, что есть какая-то высшая справедливость, которая выше норм общественной морали, потому что допускает к принятию решений всепонимающее и всепрощающее добро?(3) А может, напротив, законы, не знающие исключений, одинаковые для всех граждан, являются высшей ступенью нравственного развития? (4) Трудно ответить однозначно.
(5)Известный русский поэт И. Анненский некоторое время работал инспектором Петербургского учебного округа и ездил с проверками по разным учебным заведениям.(6) Надо ли говорить о том, как боялись учителя чопорного, застегнутого на все пуговицы чиновника с пугающей неподвижностью лица. (7)Однажды ему в руки попала пачка письменных переводов с латинского языка, одна из работ ему понравилась художественным изяществом и точностью.(8) Анненский похвалил ее автора, но тут ему сообщили, что написавшего этот перевод гимназиста придется отчислить, потому что за письменный экзамен по математике комиссия поставила ему двойку.(9) Инспектор попросил контрольную по математике. (10)Неудовлетворительную оценку экзаменаторы выставили в строгом соответствии с утвержденными нормами, и потому не могло быть никаких сомнений в ее справедливости.(11) Но… речь шла о судьбе талантливого гимназиста. (12)Трудно сказать, какими последствиями для юноши обернулось бы это исключение.(13) Не погибнет ли в нем природный дар? Однако есть правила, которые невозможно нарушить, как говорится, суров закон, но он закон.(14) Чем необходимо руководствоваться в принятии решения: сочувствием, состраданием или буквой закона? (15)Ведь если нарушить закон один раз, то, значит, можно будет нарушить его и второй раз, и третий… (16)Какой же тогда это закон? Анненский прекрасно понимал всю тяжесть ответственности, прекрасно понимал, что правильнее, да и легче всего признать нерушимую силу закона. (17)Но он, подумав, предложил исправить двойку на три с минусом.(18) Учителя с недоумением переглянулись: всегда строгий и принципиальный инспектор сам идет на нарушение правил…(19) Оценку исправили, гимназиста оставили.(20) Наверное, можно было бы добавить, что спасенный юноша впоследствии стал известным художником-графиком, но, как вы понимаете, смысл поступка Анненского не в этом.(21) Неужели проявлять участие нужно только в том случае, если есть уверенность, что облагодетельствованный тобою человек станет выдающимся художником, писателем или ученым? (22)А если бы юноша обманул ожидания, то что же тогда получается: милость теряет свой смысл, превращается в беспринципность?
(23)К сожалению, пока никто не придумал прибора, с помощью которого можно было бы выявить те нравственные побуждения, которые становятся причиной того или иного поступка. (24)Одно дело, когда жалость куплена за деньги, когда подвиг обусловлен честолюбием, и совсем иное дело, когда благодеяние совершено из чувства любви, когда в другом человеке ты видишь «своего», самого себя, и твое сочувствие становится не просто естественным, а единственно возможным душевным движением.

Захаров

(1)Когда размышляешь о судьбах великих людей, то поневоле начинаешь испытывать какое-то смешанное чувство. (2)С одной стороны, поражаешься грандиозным открытиям, гениальным прозрениям, непреклонной воле, непоколебимой верности своему призванию. (З)Начинаешь думать о чудесном вмешательстве каких-то сверхъестественных сил, одаривших избранного глубоким умом, необыкновенным трудолюбием, неугасимой страстью и необычайной проницательностью.

(4)Но, с другой стороны, испытываешь щемящую сердце боль, оттого что многие великие люди беспрестанно терпели невзгоды, томились в одиночестве, лишённые сочувствия и поддержки, жестоко упрекаемые теми, кому они искренне служили. (5)Помните титана Прометея, который украл у олимпийских небожителей огонь? (6)Как же отблагодарили люди своего спасителя? (7)Они тотчас забыли его, и глаза прикованного к скале героя слезились от едкого дыма костров, на которых варилась похлёбка. (8)Легенда о Прометее отражает драматизм реальной действительности.

(9)12 июня 1812 года многотысячная армия Наполеона пересекла границу России. (10)Захватчики были уверены в своей быстрой победе. (11)Русскими войсками командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, происходивший из древнего шотландского рода. (12)Он хорошо знал о несокрушимой мощи французской армии, считал, что сражаться с врагом сейчас – это самоубийство, поэтому решил отступать. (13)Решил отступать, несмотря на то что этому противилась его честь, несмотря на то что многие боевые соратники упрекали его в трусости.

(14)Как же трудно было тогда главнокомандующему, который носил иноземную фамилию, чем давал повод для самых вздорных подозрений! (15)Ходили слухи, что он изменник, что у Наполеона служат его родственники и, дескать, это они склонили Барклая к предательству. (16)Полководец терпел. (17)«Главное на войне не погибнуть с честью, а победить», – твердил он и упрямо, не обращая внимания на возмущённый ропот, постепенно переросший в общее негодование, отступал.

(18)Маршалы Наполеона первыми почувствовали опасность: французские полки таяли в безбрежных русских просторах, ведь нужно было оставлять гарнизоны в захваченных городах, охранять дороги; силы дробились, армия растягивалась. (19)А русские, не воюя, не теряя своих солдат, планомерно отступая, накапливали силы для решающего сражения.

(20)К Москве подошла только половина французской армии. (21)Наконец-то наступил миг решающей битвы! (22)Но триумфу Барклая не суждено было наступить: пришёл приказ о его отставке. (23)Нетрудно представить, что творилось в эту минуту в душе полководца: его, взвалившего на себя непосильную ношу позорного отступления, лишили славы победного сражения.

(24)… Дорожная карета Барклая остановилась на одной из почтовых станций неподалёку от Владимира. (25)Он направился было к дому станционного смотрителя, но путь ему преградила огромная толпа. (26)Послышались оскорбительные угрозы. (27)Пришлось адъютанту Барклая обнажить саблю, чтобы проложить дорогу к карете.

(28)Что же утешило старого солдата, на которого обрушился несправедливый гнев толпы? (29)Возможно, вера в правоту своего решения: именно эта вера даёт человеку силы идти до конца, даже если приходится идти в одиночку. (30)И ещё, может быть, Барклая утешила надежда. (31)Надежда на то, что когда-нибудь бесстрастное время всем воздаст по заслугам и справедливый суд истории обязательно оправдает старого воина, который угрюмо едет в карете мимо ревущей толпы и глотает горькие слёзы.

(По В. Лаптеву)

(1)Стоял сентябрь. (2)Мы уже десятый день на этом сталинградском заводе. (З)Десятый день немцы бомбят город. (4)Бомбят – значит, там ещё наши. (5)3начит, идут бои. (6)Значит, есть фронт. (7)Это лучше, чем в июле, когда мы отступали…
(8)Игорь часто спорит с Георгием Акимовичем:
(9)- Не умеем мы воевать.
(10)- А что такое уметь, Георгий Акимович?
(11)- Уметь? (12)От Берлина до Волги дойти – вот что значит уметь.
(13) – Отойти от границы до Волги тоже надо уметь.
(14)Георгий Акимович смеётся мелким сухим смешком. (15)Игорь начинает злиться.
(16)- Мы будем воевать до последней капли крови. (17)Русские всегда так воюют. (18)Но шансов у нас всё-таки мало. (19)Нас сможет спасти только чудо. (20)Иначе нас задавят. (21)3адавят организованностью и танками.
(22)Чудо?..
(23)Недавно ночью шли мимо солдаты. (24)Я дежурил у телефона и вышел покурить. (25)Они шли и пели, тихо, вполголоса. (26)Я даже не видел их, я только слышал их шаги по асфальту и тихую, немного даже грустную песню про Днепр и журавлей. (27)Я подошёл. (28)Бойцы расположились на отдых вдоль дороги, на примятой траве, под акациями. (29)Мигали огоньками цигарок. (30)И чей-то молодой, негромкий голос доносился откуда-то из-под деревьев:
(31)- Нет, Вась… (32)Ты уж не говори. (ЗЗ)Лучше нашей нигде не сыщешь. (34)Ей-Богу… (35)Как масло земля – жирная, настоящая. –
(36)Он даже причмокнул как-то по-особенному. – (37)А хлеб взойдёт – с головой закроет…
(38)А город пылал, и красные отсветы прыгали по стенам цехов, и где-то совсем недалеко трещали автоматы то чаще, то реже, и взлетали ракеты, и впереди неизвестность и почти неминуемая смерть.
(39)Я так и не увидел того, кто это сказал. (40)Кто-то крикнул: «Приготовиться к движению!» (41)Все зашевелились, загремели котелками. (42)И пошли. (43)Пошли медленным, тяжёлым шагом. (44)Пошли к тому неизвестному месту, которое на карте их командира отмечено, должно быть, красным крестиком.
(45)Я долго стоял ещё и прислушивался к удалявшимся и затихшим потом совсем шагам солдат.
(46)Есть детали, которые запоминаются на всю жизнь. (47)И не только запоминаются. (48)Маленькие, как будто незначительные, они проникают в тебя, начинают прорастать, вырастают во что-то большое, значительное, вбирают в себя всю сущность происходящего, становятся символом.
(49)И вот в песне той, в тех простых словах о земле, жирной, как масло, о хлебах, с головой закрывающих тебя, было что-то… (50)Я даже не знаю, как это назвать. (51)Толстой называл это «скрытой теплотой […]». (52)Возможно, это и есть то чудо, которого так ждём мы все, чудо более сильное, чем немецкая организованность и танки с чёрными крестами…

(По В. Некрасову)

(1)Мне случалось встречать Константина Георгиевича Паустовского. (2)И тогда он всегда вспоминал Женю. (3)Женю Разикова, который был хорошим товарищем в походе и оказался смелым солдатом на войне. (4)Женя Разиков погиб на фронте – погиб, выручая товарищей. (5)Но тогда до войны ещё было далеко – целых пять лет. (6)Мы сидели у костра, и Женя читал Багрицкого. (7)А потом мы спросили флагмана – Константина Георгиевича Паустовского, любит ли он Багрицкого. (8)Мы его спрашивали про стихи Багрицкого, а он стал рассказывать о самом Багрицком. (9)Оказывается, что он его хорошо знал и даже был с ним дружен. (10)Я не всё запомнил, что он рассказывал нам тогда про Багрицкого. (11)И я расскажу только про то, чего не могу спутать с прочитанным позднее. (12)Не могу спутать, потому что сразу вслед за этим наш флагман устроил нам экзамен. (13)Этого экзамена мы не выдержали. (14) А те экзамены, на которых проваливаешься, помнишь гораздо дольше, чем те, на которых всё проходит благополучно. (15) Наш флагман сказал, что Багрицкий не любил, когда в стихах говорят «птицы», или «деревья», или «травы». (16)Поэт и писатель каждое дерево, каждую птицу должны узнавать в лицо и знать по имени. (17)Вот тут-то и был устроен нам экзамен. (18)И оказалось, что мы не знали, как называются растения с малиновыми соцветиями у берега заводи, где был наш бивак. (19)И никто не знал, что стрелолист называется стрелолистом. (20)Мы не различали по виду и не знали по имени ни дикую рябинку – пижму, ни окопник, ни крестовник. (21 )И даже опасное растение – ядовитый вех -был нам неизвестен. (22)Почти все деревья были для нас, городских ребят, просто деревьями, все кусты – просто кустами, все цветы – просто цветами. (23)А их было сотни разных. (24)Научиться узнавать растения и помнить их имена было трудно. (25)Сколько же нужно учиться этому! (26)Однажды наш флагман услышал от местного рыбака название кустарника, который рос на берегу около омута, – «свидина». (27)И записал его. (28)Выходит, что есть вещи, которые нужно узнавать всю жизнь. (29)Лес и реку. (30)Поле и луг. (31)3емлю и небо. (32)Облака на небе днём и звёзды на небе ночью тоже имеют свои лица и свои имена. (33)И их тоже нужно знать. (34)Особенно тому, кто собирается писать. (35)Тому, кто не собирается, тоже, если .

Львов

1)Мальчики и девочки в свои семнадцать лет сейчас почти всегда выглядят как взрослые «дяди» и «тёти», а чуть копни глубже -часто ну такая неподготовленность к взрослой жизни: безответственность (неумение и нежелание отвечать за свои поступки), пассивность, чёрствость, бездушие… (2)Но откуда всё это вдруг берётся? (3)Да и берётся ли вдруг? (4)Часто приходится слышать: современная молодёжь горя не видела… (5)И это ставится чуть ли не в упрёк. (6)А разве только при виде горя люди становятся добрее? (7)Разве не радом с прекрасными бабушками, дедушками, мамами, папами, не рядом с прекрасными близкими людьми вырастают эти носители чёрствости, бездушия, у которых доброта есть где-то внутри и у которых она часто в зачаточном состоянии? (8)Будет ли она со временем развиваться? (9)И не пытались ли родные своими делами отгородиться от подростка, как бы говоря: вот тебе всё, что необходимо, вот одежда, обувь, еда, вот тебе деньги, – только будь таким, каким мы хотим тебя видеть, и не причиняй нам хлопот… (10)Разве может возвысить человека такое «добро» – сначала отправить учиться своё чадо в «престижную» школу, «престижный» вуз, а отдыхать только на «престижный» курорт, а потом напоминать об этом при каждом удобном и неудобном случае? (11)Вот, мол, бери, пользуйся, но помни… (12)Вряд ли такое «добро» сделает добрее. (13)Скорее будет наоборот. (14)И ещё. (15)Дети получают в школах, «престижных» и обычных, необходимые знания: по математике, физике, литературе -много всего. (16)Детей учат музыке, рисованию. (17)Дети занимаются спортом – их учат быть сильными, красивыми. (18)А вот доброте, сочувствию (умению вместе чувствовать, сопереживать), такту, ответственности, наконец, могут научить только близкие люди. (19)Не формально близкие, а те, кому веришь безоговорочно, кто понимает тебя, кто не только хочет видеть тебя настоящим Человеком, но и растит в тебе этого Человека. (20)…Однажды мой сын спросил у одного из своих друзей, почему его мама не попыталась устроить свою личную жизнь. (21)Тот чуть ли не возмущённо ответил: «Но у неё есть я!..» (22)Он принимал как должное то, что его молодая, красивая, добрая мама не имеет права ни на какую больше жизнь, кроме заботы о нём, тревоги за него. (23)Сейчас, спустя десять лет, друг сына уже женат, у него своя семья, своя, отдельная от матери, жизнь. (24)Он получил от близкого человека всё, что ему было нужно. (25)Но оправдана ли была та материнская жертва? (26)Он никогда об этом не задумывался. (27)Его этому не научили. (28)Страшно, когда человек остаётся в душевном одиночестве. (29)Почему-то, когда нет веры в кого-то одного, когда нет близкого умного друга, постепенно теряешь веру в остальных людей. (ЗО)Подростку, который остаётся в одиночестве, ещё тяжелее. (31)Может быть, он не будет злым, жестоким. (32)Но и добрым он не будет.

(По А. Лиханову)

Мы ждали своих ребят из поиска.

Никогда не забуду ее тонкое лицо, склоненное над рацией, и тот блиндаж начальника штаба дивизиона, озаренный двумя керосиновыми лампами, бурно клокочущим пламенем из раскрытой дверцы железной печки: по блиндажу, чудилось, ходили теплые волны домашнего покоя, обжитого на короткий срок уюта. Вверху, над накатами, — звезды, тишина, вымерзшее пространство декабрьской ночи, ни одного выстрела, везде извечная успокоенность сонного человеческого часа. А здесь, под накатами, молча лежали мы на нарах, и, засыпая, сквозь дремотную паутинку, я с мучительным наслаждением видел какое-то белое сияние вокруг ее коротко подстриженных, по-детски золотистых волос.

Они, разведчики, вернулись на рассвете, когда все в блиндаже уже спали, обогретые печью, успокоенные затишьем, — вдруг звонко и резко заскрипел снег в траншее, раздался за дверью всполошенный оклик часового, послышались голоса, смех, хлопанье рукавицами.

Когда в блиндаж вместе с морозным паром весело ввалились, затопали валенками двое рослых разведчиков, с накаленно-багровыми лицами, с густо заиндевелыми бровями, обдав студеным холодом маскхалатов, когда ввели трех немцев-языков в зимних каскетках с меховыми наушниками, в седых от инея длинных шинелях, когда сонный блиндаж шумно заполнился топотом ног, шуршанием мерзлой одежды, дыханием людей, наших и пленных, одинаково прозябших в пространстве декабрьских полей, я вдруг увидел, как она, радистка Верочка, медленно, будто в оцепеняющем ужасе, встала возле своей рации, опираясь рукой на снарядный ящик, увидел, как один из пленных, высокий, красивый, оскалив в заискивающей улыбке молодые чистые зубы, поднял и опустил плечи, поежился, вроде бы желая погреться в тепле, и тогда Верочка странно дрогнула лицом, светлые волосы от резкого движения головы мотнулись над сдвинутыми бровями, и, бледнея, кусая губы, она шагнула к пленным, как в обморочной замедленности расстегивая на боку маленькую кобуру трофейного “вальтера”.

Потом немцы закричали заячьими голосами, и тот, высокий, инстинктивно защищаясь, суматошно откачнулся с широко разъятыми предсмертным страхом глазами.
И тут же она, страдальчески прищурясь, выстрелила и, вся дрожа, запрокинув голову, упала на земляной пол блиндажа, стала кататься по земле, истерически плача, дергаясь, вскрикивая, обеими руками охватив горло, точно в удушье. Тоненькая, синеглазая, она предстала в тот миг перед нами совсем в другом облике, беспощадно разрушающем прежнее — нечто слабое, загадочное в ней, что на войне так влечет всегда мужчину к женщине.

Пленного немца она ранила смертельно. Он умер в госпитале.

Но после того наша общая влюбленность мальчишек сменилась чувством брезгливой жалости, и мне казалось, что немыслимо теперь представить, как можно было (даже в воображении) целовать эту обманчиво непорочную Верочку, на наших глазах сделавшую то, что не дано природой женщи

Бондарев

(1)Это было на фронте. (2)Кормили плохо, вечно хотелось есть.
(3)Иногда пищу давали раз в сутки, и то вечером. (4)Ах, как хотелось
есть! (5)И вот в один из таких дней, когда уже приближались сумерки, а
во рту ещё маковой росинки не было, мы, человек восемь бойцов, сидели
на невысоком травянистом берегу тихонькой речушки и чуть не скулили.
(6)Вдруг видим: без гимнастёрки, что-то держа в руках, к нам бежит ещё
один наш товарищ. (7)Подбежал. (8)Лицо сияющее. (9)Свёрток – это
гимнастёрка, а в неё что-то завёрнуто.
– (10)Смотрите! – победителем восклицает Борис. (11)Разворачи-
вает гимнастерку, и в ней… живая дикая утка.
– (12)Вижу: сидит, притаилась за кустиком. (13)Я рубаху снял и –
хоп! (14)Есть еда! (15)Зажарим.
(16)Утка была некрупная, молодая. (17)Поворачивая голову по
сторонам, она смотрела на нас изумлёнными бусинками глаз. (18)Она
даже не была напугана, для этого она была ещё просто молода. (19)Она не
могла понять, что это за странные милые существа её окружают и смотрят
на неё с таким восхищением. (20)Она не вырывалась, не крякала, не
вытягивала натужно шею, чтобы выскользнуть из державших её рук.
(21)Она грациозно и с любопытством озиралась. (22)Красавица уточка!
(23)А мы – грубые, пропылённые, нечисто выбритые, голодные. (24)Все
залюбовались красавицей. (25)И произошло чудо, как в доброй сказке.
(26)Кто-то просто произнёс:
– (27)Отпустим!
(28)Было брошено несколько логических реплик, вроде:
– (29)Всё равно толку не добьёмся, нас восемь человек, а она такая
маленькая.
– (30)Ещё возиться!
– (31)Подождём, приедет же этот зараза повар со своей походной
кухней-таратайкой!
– (32)Боря, неси её обратно.
(33)И, уже ничем не покрывая, Борис бережно понёс утку обратно.
(34)Вернувшись, сказал:
– (35)Я её в воду пустил. (36)Нырнула. (37)А где вынырнула, не
видел. (38)Ждал-ждал, чтоб посмотреть, но не увидел. (39)Уже темнеет.
(40)Когда меня заматывает жизнь, когда начинаешь клясть всё и
всех, теряешь веру в людей, мне хочется изо всех сил крикнуть, как
однажды я услыхал вопль одного очень известного человека: «Я не хочу
быть с людьми, я хочу быть с собаками!» – вот в эти минуты неверия и
отчаяния я вспоминаю дикую утку и думаю: нет-нет, в людей можно
верить. (41)Они способны к состраданию и великодушию.
(42)Мне могут сказать: (43)«Ну да, это были вы, интеллигенты,
артисты, от вас всего можно ожидать». (44)Нет, на войне всё
перемешалось и превратилось в одно целое – единое и неделимое. (45)Во
всяком случае, там, где служил я. (46)Были в нашей группе и два вора,
только что выпущенных из тюрьмы. (47)Один с гордостью красочно
рассказывал, как ему удалось украсть подъёмный кран. (48)Видимо, был
талантлив. (49)Но и он сказал: «Отпустить!

Розов

https://5-ege.ru/realnye-teksty-sochinenij-ege-2012/

(1)Аптека души…(2)При раскопках дворца одного из фараонов Древнего Египта археологи обнаружили богато украшенное помещение со странной надписью у входа: «Аптека души»(3)Аптека— место, где делают и продают лекарства, чтобы лечить болезни человеческого тела.(4)А что же такое «аптека души»?(5)Однажды в нашей 607-й школе появился новый учитель.(б)Директор объяснил,что это наш новый преподаватель литературы, что зовут его Александр Александрович Титов,что просит любить его и жаловать.(7)Всё это время с лица гостя не сходило выражение лёгкой досады:(8)«Ну ладно,хватит уже, оставьте,мы разберёмся сами».(9)Первое появление Сан Саныча запомнилось не случайно.(10)По программе на этом уроке полагалось начинать «проходить Толстого».(11)Мы и начали.(12)Но как!(ГЗ)Уже через несколько минут новый учитель лицом к классу, раскрыв томик Горького, стал неторопливо и вразумительно читать по нему очерк о Льве Толстом.(14)Мы,что называется,оторопели.(15)Оторопели прежде всего от непривычности проявленного к нам доверия: можно слушать, можно и отключиться.(16)В классе повисла абсолютная тишина.(17)3ахватила сама увлекательность такого труда – слушать,только слушать,а не записывать,и не напрягаться для ответов,не тосковать от обязательности запоминания.(18)И захватила магия звучащего мастерского литературного слова, которое в исполнении чтеца как будто разогревала воздух, погружала нас, слушающих, в гипнотическую словесную ауру.(19)Добавлю,что весьма непростая эта литературная вязь была адресована нам без скидок на нашу возможную неготовность оценить её по достоинству.(20)Тем не менее слушайте,тянитесь,верьте в себя – это теперь принадлежит и вам тоже!(21)Так можно было понять,да так и хотелось понимать происходящее.(22)В центре послевоенной хулиганистой Марьиной Рощи,в оторопевшем от предложенных ему гуманитарных горизонтов классе, сплошь состоящем из всегда голодных, обношенных и при этом,конечно, искрящихся тайным подростковым зовом непременно состояться мальчишек, – в таком вот классе звучал удивительный текст об удивительном их соотечественнике.(23)«Видел я его однажды так,как,может быть,никто не видел: шёл к нему в Гас пру берегом моря и под имением Юсупова, на самом берегу,среди камней,заметил его маленькую, угловатую фигурку,в сером,помятом тряпье и скомканной шляпе.(24)Сидит,подперев скулы руками, -между пальцев веют серебряные волосы бороды, – и смотрит вдаль, в море, а к ногам его послушно подкатывают, ластятся зеленоватые волнишки, как бы рассказывая нечто о себе старому ведуну..(25)В задумчивой неподвижности старика почудилось нечто вещее, чародейское,углублённое во тьму под ним, пытливо ушедшее вершиной в голубую пустоту над землёй, ка кбудто это он -его сосредоточенная воля – призывает и отталкивает волны, управляет движением облаков и тенями, которые словно шевелят камни,будят их…(26)Не изобразить словом, что почувствовал я тогда:было на душе и восторженно и жутко, а потом всё слилось в счастливую мысль:(27)«Не сирота я на земле, пока этот человек есть на ней!»(28)Не сиротами были и мы,потому что был этот человек!(29)Сан Саныч пронзил наши души Толстым – с помощью горьковского текста,дал нам лекарство от всяческого безобразия. (30)Каким образом директор раздобыл для своей школы такого педагога,как Титов,остаётся загадкой.(31)А теперь и не спросишь..(32)Может быть,они вместе воевали… (ЗЗ)Александр Александрович, которого мы сразу упростили до Сан Саныча, был контужен под Сталинградом.(34)С тех пор плохо слышал. (35)Глухота у него получилась странная: в определенном регистре она вообще не давала о себе знать,но если собеседник форсировал голос она сразу себя сказывала.(Зб)Тогда он просил, чтобы мы говорили тише.(37)Но это нам не мешало. (38)Именкотам, на занятиях у Сан Саныча, мы услышали известную запись голоса Льва Толстого – обращение к ясно полянским детям. (39)Перенесённый с эдисоновских восковых валиков на пластинку голос слышен отчётливо в каждом слове: (40)«Спасибо,ребята,что ходите ко мне!..(41)А то,что я говорю,нужно для вас будет.(42)Помните,когда уж меня не будет,что старик говорил вам добро».

Орлов

(1)В казарму привезли раненого. (2)Это был молодой матрос, которого товарищ ударил ножом в спину. (З)Поссорились они или, подвыпивши, не поделили чего-нибудь – этого я не помню. (4)У меня только осталось впечатление, что правда на стороне раненого, и я помню, что удар был нанесён внезапно, из-за угла. (5)Уже одно это направляло симпатии к пострадавшему. (6)Он рассказывал о случае серьёзно и кратко, не выражая обиды и гнева, как бы покоряясь печальному приключению. (7)Рана была не опасна. (8)Температура немного повысилась, но больной, хотя лежал, – ел с аппетитом и даже играл в “шестьдесят шесть”. (9)Вечером раздался слух: “Доктор приехал, говорить будет”. (10)Доктор? (11)Говорить? (12)Я направился к койке раненого. (13)Доктор, пожилой человек, по-видимому, лично принимающий горячее участие во всей этой истории, сидел возле койки. (14)Больной, лёжа, смотрел в сторону и слушал. (15)Доктор, стараясь не быть назойливым, осторожно и мягко пытался внушить раненому сострадание к судьбе обидчика. (16)Он послан им, пришёл по его просьбе. (17)У него жена, дети, сам он – военный матрос, откомандированный на частный пароход (это практиковалось). (18)Он полон раскаяния. (19)Его ожидают каторжные работы.

(20) – Вы видите, – сказал доктор в заключение, – что от вас зависит, как поступить – “по закону” или “по человечеству”. (21)Если “по человечеству”, то мы замнём дело. (22)Если же “по закону”, то мы обязаны начать следствие, и тогда этот человек погиб, потому что он виноват.

(23)Была полная тишина. (24)Все мы, сидевшие, как бы не слушая, по своим койкам, но не проронившие ни одного слова, замерли в ожидании. (25)Что скажет раненый? (26)Какой приговор изречёт он? (27)Я ждал, верил, что он скажет: “По человечеству”. (28)На его месте следовало простить. (29)Он выздоравливал. (30)Он был лицом типичный моряк, а “моряк” и “рыцарь” для меня тогда звучало неразделимо. (31)Его руки до плеч были татуированы фигурами тигров, змей, флагов, именами, лентами, цветами и ящерицами. (32)От него несло океаном – родиной больших душ. (33)И он был так симпатично мужествен, как умный атлет… (34)Раненый помолчал. (35)Видимо, он боролся с желанием простить и с каким-то ядовитым воспоминанием. (36)Он вздохнул, поморщился, взглянул доктору в глаза и нехотя, сдавленно произнёс:

(37) – Пусть… уж… по закону.

(38)Доктор, тоже помолчав, встал.

(39) – Значит, “по закону”? – повторил он.

(40) – По закону. (41)Как сказал, — кивнул матрос и закрыл глаза.

(42)Я был так взволнован, что не вытерпел и ушёл во двор.

(43)Мне казалось, что у меня что-то отняли. (По А. Грину)

(1)Пушкинские слова эти пронзительной глубиной своей обращают память и чувства к отчему дому. (2)Куда ни относила бы житейская волна, какое бы разнообразие ни предлагала, всё бытие твоё останется суетой без памяти об отчем крове, без тех нитей, которые протягивает сердце к Отчизне, без частицы души, может, наиглавнейшей, обращённой таинственным зеркальцем к матери, к отцу, к городу или деревне, где ты рос.

(З)Поразительная категория – «самостоянье человека». (4)Нет, не примитивно-утилитарная самостоятельность, а именно самостоянье, ведь в этом слове заключено особое определение души, ума и сердца, в самостоянье человека заключено очень многое, и помечено оно – верно! – любовью к родному.

(5)Без любви человек пуст; нет и не может быть любви между двумя людьми, если каждый из них не любит чего-то своего, отдельного, необъяснимого, порой трудно называемого; если не любит своей памяти – прозрачной речки, пескарей на золотистой отмели, тихого кружения берёзового листа в осенний листопад, трепета молодой осинки на весеннем ветру, дымка из трубы и ледяной дорожки, по которой так здорово было прокатиться, разбежавшись что есть мочи, в дальнем и близком детстве…

(6)«С чего начинается Родина?» (7)Песенный вопрос этот кажется неточным и риторическим; родина ни с чего не начинается — она была, она есть, она будет вечно, если говорить о ней применительно ко всем и ко всякому; в отдельном же человеке она не начинается тоже – сам человек и есть Родина, (8)Любовь к ней – естественное чувство. (9)Самостоянье и величие человека зависят от этой естественной любви, а растоптавший любовь эту жалок и ничтожен. (10)0н изгой в отчем доме. (11)Ему всё равно, где жить и что видеть окрест. (12)Такой живёт страстями мелкими – он сам себя отрёк от самостоянья. (13)Родины в нём нет.

(14)Неважно, какой он, отчий дом, где он стоит или, может, не стоит вовсе, снесённый беспощадным лезвием бульдозера. (15)Даже несуществующий, он есть вечно в твоём сознании и будет, пока будешь ты.

(По А. Лиханову)

(1)Василий Федотов представлял собой довольно интересный тип купца, вышедшего из приказчиков и достигшего хорошего благосостояния, но корысть с желанием положить себе в карман лишний миллиончик погубила его. (2)Федотов был среднего роста, плешивый, старался не смотреть вам в глаза. (З)При встречах он поднимал веки, быстрым взглядом осматривал вас и сейчас же опускал их; такой же взгляд, применяемый как особый род кокетства, приходилось наблюдать у некоторых женщин. (4)Он был крайне нервный; когда он говорил с вами, поднимал глаза к небу, руки тоже, чтобы засвидетельствовать правоту свою, а если этого было, по его мнению, мало, он изливал слезу, бил себя в грудь. (5)Вся его фигура, весь вид его с этими жестами и слезами были какие-то неестественные, и ему особо не доверяли, называя его за глаза Васькой Федотовым, говоря: «Этот Васька всё-таки пригласит нас на «чашку чая». (6)У купечества «чашка чая» означала собрание кредиторов с предложением скидки. (7)И это мнение оказалось совершенно правильным; он своевременно, перед приглашением на «чашку чая», перевёл на свою жену оба дома, стоимость которых составила около трёхсот тысяч рублей, положил на её имя в банк капитал, тоже триста тысяч рублей, и был уверен: этим он обеспечил себя на чёрный день. (8)Но оказалось, что, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. (9)Конкурс прошёл, а жена выпроводила его из своего дома. (10) Федотов, оскорблённый, разорённый, чтобы существовать, стал биржевиком и, занимаясь комиссионерством, захаживал к знакомым с разными предложениями. (11)Однажды во время такого прихода он, хмурый, несчастный, с блуждающими от волнения глазами, войдя ко мне, сел на стул и, схватив себя за голову, упал на стол и зарыдал. (12)Рыдания его были искренние, а не лукавые, как приходилось ему проделывать раньше для получения каких-либо выгод; сейчас он действительно страдал. (13)Вода и валерьяновые капли привели его в более спокойное состояние, он извинился за причинённое беспокойство и рассказал: (14) — Вам известно, что я лишился всего состояния, любимого дела, покинут женой, но это, как ни больно было для меня, я перенёс. (15)У меня была единственная дочка, которая была для меня дороже всего. (16)Выдавая замуж, я наградил её пятьюдесятью тысячами рублей, на столько же дал ей бриллиантов и приданого; когда бы она ни приходила ко мне, я всегда дарил ей что-нибудь, спрашивал её: «Не нужно ли чего тебе?» (17)Она была для меня радость и любовь, я жил для неё, и она была для меня всё! (18)И вот по дороге к вам, у Ильинских ворот, я вижу её, идущую мне навстречу. (19)Можете представить мою неожиданную радость! (20)Я спешу к ней. (21)Она же, увидев меня, повернула в сторону, сделав вид, что не желает со мной говорить. (22)Это было уже сверх сил моих!

(По Н. Варенцову)

Загулял наш конюх. Поехал в райцентр вставлять зубы и по случаю
завершения такого важнейшего дела загулял. Рейсовый автобус ушел, и он
остался ночевать у свояка.
Кони (их было семеро — два мерина, две кобылы и трое жеребят) долго
бродили по лугу, и когда я шел от реки с удочками, вскинули головы и долго
смотрели мне вслед, думая, что, может, я вернусь и загоню их в стойла
конюшни, но не дождавшись никого, сами явились в деревню, ходили от дома к
дому, и я решил, что они уснут на лугах или прижавшись к стене конюшни,
нагретой солнцем со дня.
Поздней ночью я проснулся, пошел на кухню попить квасу. Что-то
остановило меня, заставило глянуть в окно.
Густой-прегустой туман окутал деревню, далее которой вовсе ничего не
было видно, и в этой туманной пелене темнели недвижные, как бы из камня
вытесанные, силуэты лошадей. Мерины и кобылы стояли, обнявшись шеями, а в
середке, меж их теплых боков, опустив головенки, хвосты и желтенькие, еще
коротенькие гривы, стояли и спали тонконогие жеребята.
Я тихо приоткрыл окно, в створку хлынула прохлада, за поскотиной,
совсем близко, бегал и крякал коростель; в ложку и за рекой Кубеной пели
соловьи, и какой-то незнакомый звук, какое-то хрюканье, утробное и мерное,
доносилось еще. Не сразу, но я догадался, что это хрипит у самого старого,
надсаженного мерина в сонно распустившемся нутре.
Время от времени храп прекращался, мерин приоткрывал чуть смеженные
глаза, переступал с ноги на ногу, настороженно вслушиваясь — не разбудил ли
кого, не потревожил ли, — еще плотнее вдавливал свой бугристо вздутый живот
в табунок и, сгрудив жеребяток, успокаивался, по-человечьи протяжно вздыхал
и снова погружался в сон.
Другие лошади, сколь я ни смотрел на них, ни разу не потревожились, не
пробудились и только плотнее и плотнее жались друг к дружке, обнимались
шеями, грели жеребят, зная, что раз в табуне есть старшой, он и возьмет на
себя главную заботу — сторожить их, спать вполусон, следить за порядком.
Коли потребуется, он и разбудит вcex, поведет куда надо. А ведь давно не
мужик и не муж этим кобылам старый заезженный мерин, давно его облегчили
люди и как будто избавили от надобностей природы, обрекли на уединенную,
бирючью жизнь. Но вот поди ж ты, нет жеребцов в табуне — и старый мерин,
блюдя какой-то там неведомый закон или зов природы, взял на себя семейные и
отцовские заботы.

Все гуще и плотнее делался туман. Лошади проступали из него — которая
головой, которая крупом. Домов совсем не видно стало, только кипы дерев в
палисаднике, за травянистой улицей, еще темнели какое-то время, но и они
скоро огрузли в серую густую глубь ночи, в гущу туманов, веющих наутренней,
прохладной и промозглой сонной сырью.

И чем ближе было утро, чем беспросветной становилось в природе от
туманов, тем звонче нащелкивали соловьи. К Кубене удрал коростель, пытался
перескрипеть заречного соперника, и все так же недвижно и величественно
стояли спящие кони под моим окном. Пришли они сюда оттого, что я долго сидел
за столом, горел у меня свет, и лошади надеялись, что оттуда, из светлой
избы, непременно вспомнят о них, выйдут, запрут в уютной и покойной конюшне,
да так и не дождались никого, так их тут, возле нашего палисадника, сном и
сморило.

И думал я, глядя на этот маленький, по недосмотру заготовителей, точнее
любовью конюха сохраненный и все еще работающий табунок деревенских лошадок,
что, сколько бы машин ни перевидал, сколько бы чудес ни изведал, вот эта
древняя картина: лошадь среди спящего села, недвижные леса вокруг, мокро
поникшие на лугах цветы бледной купавы, потаенной череды, мохнатого и
ядовитого гравилатника, кусты, травы, доцветающие рябины, отбелевшие
черемухи, отяжеленные мокром, — все это древнее, вечное для меня и во мне
нетленно.

Астафьев

(1)Как изменились ценностные ориентации дружбы в современную эпоху? (2)Мы часто слышим, что массовое общество разрушило или подорвало основы человеческого общения, сделало его стандартным, менее интенсивным, менее человечным. (З)Некоторые социологи считают, что в современном обществе, где конкретный человек теряет свою индивидуальность, растворяясь в массе, глубокая и длительная дружба невозможна. (4)Американский футуролог А. Тофлер писал, что условия современной жизни — высокая социальная мобильность, частые перемены места жительства, работы – делают личные отношения непостоянными, ненадёжными и эфемерными. (5)Люди, так же как вещи и места, проходят через нашу жизнь не задерживаясь. (6)Чаще всего мы вступаем с окружающими нас людьми в поверхностные, деловые отношения. (7)Сознательно или нет, мы строим наши отношения с людьми на функциональной основе. (8)В условиях городской жизни, особенно в современном мегаполисе, всё усложняется. (9)Человек, стремящийся чего-то достичь, должен беречь время, и это сказывается на неутилитарном общении: банкет для налаживания отношений с «нужными людьми», деловые обеды и ужины — это совсем не то же самое, что дружеское застолье. (Ю)Каждый человек хочет, чтобы его любили не за что-то, а ради него самого. (Н)Если мы замечаем, что друзья обращаются к нам преимущественно в момент нужды, нам становится обидно. (12)Но мы и сами поступаем так же! (13)Дружеские отношения ценны прежде всего потенциально, они дают уверенность в том, что нам есть с кем поделиться и есть к кому обратиться за помощью. (14)Реальная потребность в этом возникает не часто, в зависимости от конкретных обстоятельств. (15)Но это не значит, что в остальное время мы забываем или перестаём любить своих друзей. (16)Дружба просто ждёт своего часа. (17)Однако наша актуальная потребность в душевной близости или практической помощи возникает у людей не в одно время, порождая чувство обиды и непонятости. (18)Но так было во все времена! (19)Необходимое условие дружбы – вера в друга и взаимная терпимость. (20)Дружеские отношения возглавляют список важнейших ценностей и условий личного счастья, именно дружеские отношения часто считаются даже более важными, чем семейно-родственные связи. (21)Из 40 тысяч американцев, ответивших на анкету популярного журнала, свыше половины сказали, что в кризисной ситуации обратились бы к друзьям раньше, чем к членам собственной семьи. (22)У нашей молодёжи потребность в дружбе ещё сильнее. (23)Даже при сравнительно редких встречах и большом расстоянии дружеские отношения, как правило, считаются наиболее интимными и психологически важными, наличие близких друзей служит важнейшим условием субъективного благополучия. (24)Дружба сегодня ассоциируется прежде всего с духовной близостью, потребность в которой безгранична. (25 )С возрастом иерархия ценностей меняется, но дружба всё же занимает одно из первых мест. (26)Люди, как и прежде, ставят тепло человеческого общения выше заработка, приглашают в дом не «нужных», а близких людей и предпочитают задушевную беседу увлекательной видеокассете. (27)Трудно? (28)Приходится чем-то жертвовать? (29)Но глубокие чувства и отношения потому и ценились во все времена, что они никому и никогда не давались даром.

(По И.С. Кону)

(1) Когда в Савинковской средней школе читали пьесу Чехова “Вишнёвый сад” и упоминали про старого слугу Фирса, то в классе поднимался весёлый шум, сыпались шутки, и учителя, хорошо панимавшие причину этого оживления, хотя и требовали тишины, но тоже не могли скрыть улыбку (2) Дело в том, что пришкольным участком, состоящим кстати, в основном из вишнёвых кустов, заведовал пожилой учитель труда, Алексей Дмитриевич Фирсов. (3) Алексей Дмитриевич, как и чеховский персонаж, плохо слышал, часто отвечал невпопад, путал имена и даты, порой заговаривался, и всем, даже коллгам, казался нечаянно уцелевшим обломком какой-то древней эпохи
(4) Он жил в деревянном домике, примыкавшим к пришкольному саду, днём в этом саду без устали работал, а ночами караулил его от воришек. (5) Школьники не любили сельский труд, больше вредили, чем помогали старому учителю: землю не перекапывали, а ковыряли лопатой, вместо сорняков выкапывали культурные растения, попросишь их полить огурцы и капусту – они начнут брызгаться и с воплями носиться по всему саду, ломая кусты и вытаптывая грядки. (6) Когда Алексей Дмитриевич, чуть не плача обиды, ругаясь на чём свет стоит, гнал бездельников, те бежали жаловаться директору школы на сварливый нрав старика, который не ставит положенную отработку.
(7) Ночами тоже не было покоя. (8) В мае воровали рассаду из теплиц, потом продавали её в городе, в июне таскали клубникку, а в конце июля поспевала вишня, начиналось сущее бедствие: ночные воры, если хватало роста дотянуться до вожделенных ягод, просто ломали ветки
(9)Алексей Дмитриевич чуть ли не на коленях просил директоров школы повлиять на учеников, примерно наказать воришек.
-(10)Алексей Дмитриевич, давайте я сейчас всё брошу, сяду с берданкой вашу вишню караулить. (11)В конце концов, это ведь ваша работа ! – измученный постоянными жалобами старика, огрызался директор.
-(12) Ну ладно, если бы это был мой сад! (13) Это же школьное добро (14) Ведь сейчас всё разворуют, переломают, зимой, кроме свёклы, есть нечего будет.
-(15) Ну, уж вы хватили…- смеялся директор школы.-(16)С голоду у нас пока ни один учник не умер.
(17)Старика не стало шесть лет назад. (18) Как сидел в ночном лозоре на скамейке, уснул и больше не проснулся. (19) Той же зимой, оставшись без заботливого хозяина, вымерзли почти все яблони и груши, весной упала сгнившая ограда, травой заросли грядки, сломав хлипкую дверь, кто-то вынес из сарайчика лопаты и грабли, и после этого, к общей радости всех нерадивых детей, сельхозработы в школе отменили…
(20) Как медленно и неизбежно таяла память об учителе, так же медленно и неизбежно исчезал школьный сад. (21) Лишь к августу уцелевший вишнёвый куст, полузадушеныный жгучей крапивой, обугленный нещадным летним солнцем, собрав последние силы, давал несколько красных ягод. (22) Тогда кто-то из прохожих обязательно вспоминал про чудесный сад, про старого учителя и в конце, епонятно кому адресуя ускоряющее слово, горестно кряхтел: “Ведь погубили, паразиты…”
(По Е.А. Лаптеву*)
*Е.А.Лаптев(родился в 1936г.) Писатель и публицист

(1)Посадить в землю зёрнышко и вырастить из него что-нибудь: ржаной колос, метёлку овса, стебель льна с голубыми цветочками – прекрасно уже само по себе. (2)Кроме того, это связано с постоянным ощущением погоды, с постоянным контактом с землёй, с природой. (3)Ожидание дождя и радость от того, что он пошёл, капeль, зaморозки, движение туч, оттенки вечерней зари, поведение животных и трав, роса на траве и дождевые пузыри на лужах – всё это не любование природой, а жизнь.
(4)В современном журнале читаем: (5)«Если человек длительное время находится в автомобиле или в самолёте, у него появляется сонливость, вялость, теряется аппетит, снижается работоспособность. (6)Почему это происходит? (7)Результаты опытов, проведённых над животными и людьми, позволяют сделать вывод о том, что на самочувствие и настроение оказывает влияние величина электрического поля. (8)В кабинах автомобилей и салонах самолётов напряжённость электрического поля намного меньше, чем в окружающем пространстве.
(9)Исследователи попробовали искусственно увеличить напряжённость электрического поля в клетке, где находились подопытные животные. (10)Специальный генератор создавал внутри клетки электрическое поле в 500-800 в/м, что соответствует нормальному уровню напряжения на земле. (11)После этого подвижность и жизненный тонус подопытных животных значительно возрастали. (12)Аналогичные результаты были получены и при проведении опытов над людьми».
(13)Проведение опытов над людьми вообще-то считается безнравственным. (14)Но что поделаешь, если люди добровольно засадили себя в разнообразные металлические клетки и отключили от земли, от её единых электрических и прочих сил. (15)Синтетической одеждой и обувью, резиновыми колёсами и асфальтом, всевозможными пластиками человек всё больше изолирует себя от земного шара, искусственно отключаясь не только от общего земного электричества, но и от многих не изученных нами сил, излучаемых деревьями и травой, дождями и радугой, сосновой хвоей и плывущими облаками, дремлющим бором и утренней росой, речным туманом и молнией. (16)Да и просто мягкой и доброй почвой.
(17)Однако эта физическая изоляция покажется мелочью, если вспомнить о той чудовищной психологической, духовной изоляции, которая существует теперь между Человеком и Землёй. (18)Конечно, стараемся, тщимся, выращиваем на балконе цветочек или пёрышко лука, держим в квартире какое-нибудь растение, обзаводимся дачным клочком земли, летом, во время отпуска, в воскресенье выбираемся в лес, на речку. (19)Но это не серьёзные отношения с землёй. (20)А это вроде как детская игра в дочки-матери вместо подлинной любви, подлинного рождения детей.
(21)И подумать только, что мой дед и даже мой отец ещё находились в прямом и непосредственном контакте с землёй, который человеку предназначен и необходим.
(По В. Солоухину)

(1)Сострадание- активный помощник.

(2)Но как быть с теми, кто не видит, не слышит, не чувствует, когда больно и плохо другому? (З)Постороннему, какими они считают всех, кроме себя, да, может быть, своей семьи, к которой, впрочем, тоже часто равнодушны. (4)Как помочь и тем, кто страдает от равнодушия, и самим равнодушным?

(5)С самого детства воспитывать – прежде всего самого себя – так, чтобы отзываться на чужую беду и спешить на помощь тому, кто в беде. (6)И ни в жизни, ни в педагогике, ни в искусстве не считать сочувствие размагничивающей чувствительностью, чуждой нам сентиментальностью.

(7)Сочувствие – великая человеческая способность и потребность, благо и долг. (8)Людям, такой способностью наделённым или тревожно ощутившим в себе недостаток её, людям, воспитавшим в себе талант доброты, тем, кто умеет превращать сочувствие в содействие, живётся труднее, чем бесчувственным. (9)И беспокойнее. (10)Но их совесть чиста. (11)У них, как правило, вырастают хорошие дети. (12)Их, как правило, уважают окружающие. (13)Но даже если правило это нарушится и если окружающие их не поймут, а дети обманут их надежды, они не отступят от своей нравственной позиции.

(14)… кажется, что им хорошо. (15)Они-де наделены бронёй, которая защищает их от ненужных волнений и лишних забот. (16)Но это им только кажется, не наделены они, а обделены. (17)Рано или поздно – как аукнется, так и откликнется!

(18)На мою долю недавно выпало счастье познакомиться со старым мудрым врачом. (19)Он нередко появляется в своём отделении в выходные дни и в праздники, не по экстренной необходимости, а по душевной потребности. (20)Он разговаривает с больными не только об их болезни, но и на сложные жизненные темы. (21)Он умеет вселить в них надежду и бодрость. (22)Многолетние наблюдения показали ему, что человек, который никогда никому не сочувствовал, ничьим страданиям не сопереживал, очутившись перед собственной бедой, оказывается неготовым к ней. (23)Жалким и беспомощным встречает он такое испытание. (24)Эгоизм, чёрствость, равнодушие, бессердечность жестоко мстят за себя. (25)Слепым страхом. (26)Одиночеством. (27)3апоздалым раскаянием.

(28)Одно из самых важных человеческих чувств – сочувствие. (29)И пусть оно не остаётся просто сочувствием, а станет действием. (ЗО)Содействием. (31)К тому, кто в нём нуждается, кому плохо, хотя он молчит, надо приходить на помощь, не ожидая зова. (32)Нет радиоприёмника более сильного и чуткого, чем человеческая душа. (ЗЗ)Если её настроить на волну высокой человечности.

(По С. Львову)

В детстве я ненавидела утренники, потому что к нам в садик приходил отец. (2) Он садился на стул возле ёлки, долго пиликал на своём баяне, пытаясь подобрать нужную мелодию, а наша воспитательница строго говорила ему : «Валерий Петрович, повыше!» (3) Все ребята смотрели на моего отца и давились от смеха. (4) Он был маленький, толстенький, рано начал лысеть, и, хотя никогда не пил, нос у него почему-то всегда был свекольно-красного цвета, как у клоуна. (5) Дети, когда хотели сказать про кого-то, что он смешной и некрасивый, говорили так: «Он похож на Ксюшкиного папу!»
(6) И я сначала в садике, а потом в школе несла тяжкий крест отцовской несуразности. (7) Все бы ничего (мало ли у кого какие отцы!), но мне было непонятно, зачем он, обычный слесарь, ходил к нам на утренники со своей дурацкой гармошкой. (8) Играл бы себе дома и не позорил ни себя, ни свою дочь! (9)Часто сбиваясь, он тоненько, по-женски, ойкал, и на его круглом лице появлялась виноватая улыбка. (10)Я готова была провалиться сквозь землю от стыда и вела себя подчёркнуто холодно, показывая своим видом, что этот нелепый человек с красным носом не имеет ко мне никакого отношения.
(11)Я училась в третьем классе, когда сильно простыла. (12)У меня начался отит. (13 ) От боли я кричала и стучала ладонями по голове. (14) Мама вызвала скорую помощь, и ночью мы поехали в районную больницу (15) По дороге попали в страшную метель, машина застряла, и водитель визгливо, как женщина, стал кричать, что теперь все мы замёрзнем. 16) Он кричал пронзительно, чуть ли не плакал, и я думала, что у него тоже болят уши. (17) Отец спросил, сколько осталось до райцентра (18)Но водитель, закрыв лицо руками, твердил : «Какой я дурак!» (19) Отец подумал и тихо сказал маме: «Нам потребуется всё мужество!» (20) Я на всю жизнь запомнила эти слова, хотя дикая боль кружила меня, как метель снежинку. (21) Он открыл дверцу машины и вышел в ревущую ночь.
(22) Дверца захлопнулась за ним, и мне показалось, будто огромное чудовище, лязгнув челюстью, проглотило моего отца. (23) Машину качало порывами ветра, по заиндевевшим стеклам с шуршанием осыпался снег. (24) Я плакала, мама целовала меня холодными губами, молоденькая медсестра обречённо смотрела в непроглядную тьму, а водитель в изнеможении качал головой.
(25) Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно ночь озарилась ярким светом фар, и длинная тень какого-то великана легла на моё лицо. (26) Я зажмурилась и сквозь ресницы увидела своего отца. (27) Он взял меня на руки и прижал к себе. (28) Шёпотом он рассказал маме, что дошёл до райцентра, поднял всех на ноги и вернулся с вездеходом.
(29) Я дремала на его руках и сквозь сон слышала, как он кашляет. (30) Тогда никто не придал этому значения. (31) А он долго потом болел двусторонним воспалением лёгких.
(32) …Мои дети недоумевают, почему, наряжая ёлку, я всегда плачу. (33) Из тьмы минувшего ко мне приходит отец, он садится под ёлку и кладёт голову на баян, как будто украдкой хочет увидеть среди наряженной толпы детей свою дочку и весело улыбнуться ей. (34) Я гляжу на его сияющее счастьем лицо и тоже хочу ему улыбнуться, но вместо этого начинаю плакать. (По Н. Аксёновой)

(1)Личная жизнь талантливых людей, как правило, вызывает огромный интерес у обывателя. (2)Это любопытство обычно не одобряется общественным мнением, однако некоторые подробности творческой жизни гениев действительно помогают человеку лучше познать самого себя.

(3)Возьмём, к примеру, такое сложное понятие, как творчество. (4)Известно, что идти в творчестве можно двумя путями: путём вдохновения и путём неустанного труда. (5)Существование двух типов творческой деятельности отнюдь не результат умозрительных рассуждений: наука в последние годы чётко выделяет два типа одарённых людей. (6)Существует два полюса гениальности: представителей одного можно было бы назвать гениями от природы, представителей другого -гениями от себя.

(7)Гении от природы – это Моцарт, Рафаэль, Пушкин; они творят так, как поют птицы: страстно, самозабвенно, естественно, непринуждённо. (8)Например, Иоганна Себастьяна Баха однажды спросили, трудно ли писать музыку, на что великий композитор ответил отрицательно, добавив, что главное – вовремя нужным пальцем попасть на нужную клавишу. (9)Гении от природы, как правило, выделяются своими способностями с детских лет, и судьба благоприятствует им уже в начале жизненного пути.

(10)В исторической веренице гениев от себя мы видим застенчивого, косноязычного Демосфена, ставшего величайшим оратором Древней Греции. (11)Здесь же и гигант Ломоносов, преодолевший свою великовозрастную неграмотность, и поразительный Ван Гог… (12)Многие из людей этого типа в детстве и юности производили впечатление малоспособных: английский писатель, политический деятель Свифт, немецкий математик, астроном, физик Гаусс считались бездарными; гениальный философ Гегель – неспособным к философии; великому Ньютону не давались точные науки, а знаменитого физика и математика Гельмгольца признавали чуть ли не слабоумным. (13)У гениев от себя преобладает несокрушимая воля, неуёмное стремление к самоутверждению, колоссальная жажда знаний и деятельности, феноменальная работоспособность.

(14)Жду от вас вопроса, который так и хочет сорваться у вас с языка: «Мы-то здесь при чём? (15)Мы-то не гении, мы обыкновенные школьники, студенты!» (16)Не спешите с выводами! (17)Ведь гении, представляющие два противоположных полюса, – это своего рода пики человеческих способностей, наглядно иллюстрирующие разный характер одаренности, способностей, ума. (18)По-моему, гении от природы -своеобразный «пик», представляющий людей эмоциональных, тогда как гении от себя – вершины взлёта рационального человеческого начала. (19)Каждый же из вас тяготеет к одному из этих полюсов. (20)И от вашего склада ума, творческого темперамента во многом зависит умение учиться, способность в дальнейшем выстроить свою профессиональную жизнь. (21)Так что учитесь у великих: размышления об их жизни, творческой судьбе помогут вам лучше понять себя.

(По В. Пекелису)

(1)…На вечерних улицах светятся огни, мерцают гирлянды фонариков на клубах, кафе. (2)Позади праздники, а между тем мы все прочно входим в будни. (3)Мы нехотя прощаемся с ожиданием чудес и подарков, мы понимаем, что праздник не может быть вечным, и вот мы просто начинаем жить, работать, решать очередные и внеочередные задачи. (4)И если спросить любого из нас, что нас сегодня обрадовало, мало кто вспомнит хоть одно радостное мгновение дня. (5)Мы смутимся и попытаемся объяснить, что нам не до радости: сколько проблем приходится решать…

(6)Да, жизнь сложна, но радость пушистого снега, синих вечерних сумерек – это то, что доступно каждому из нас, причём абсолютно бесплатно. (7)Может быть, настало время задуматься: возможно, человек, не умеющий находить радость в простых, повседневных мгновениях бытия, опасен для общества. (8)Нерадостный человек дома, нерадостный на работе… (9)Можно, наверное, эту всеобщую нерадостность объяснить сложнейшими проблемами времени, социума, государства, но нужно ли? (10)И важно ли объяснять детям, почему так нерадостен взрослый мир? (11)Из этих детей вырастут люди с нерадостным мировосприятием, ведь их внимание сконцентрировано на грустных сторонах жизни. (12)Может быть, нам всем надо учиться находить радости среди однообразных и трудных будней? (13)И это окажется для нас самым полезным?

(14)Мы привыкли стесняться радости: вокруг так много печали. (15)Наша личная радость кажется нам эгоистичной и потому скрывается. (16)Не нужно скрывать радости!

(17)Нужно учиться культуре радости! (18)Сегодня очень часто радость подменяется удовольствием, из этого складывается стереотип жизни,
состоящей из погони за удовольствиями. (19)Не нужно лишать себя удовольствий, нужно научиться различать эти понятия. (20)Радость всегда одухотворённа, её свет озаряет лицо человека. (21)А удовольствие несёт на себе налёт суетности, сиюминутности и потому не приводит к духовному развитию, росту.

(22)…В мире всегда существует трагедия. (23)Её предчувствие существует и среди нас: кто знает, по какому пути пойдут страна, мир, каждая отдельно взятая личность? (24)Вероятно, трудности будут. (25)Как можно противостоять им? (26)Видеть вокруг только врагов? (27)Сделать шаг к агрессии и мести? (28)Мы можем выбрать другой путь – путь радости. (29)Русский писатель Михаил Пришвин прожил долгую жизнь во время адских лет революции, войн, репрессий – и остался в памяти людей как автор светлых рассказов о природе. (З0)Это был принцип восприятия мира, сохранивший жизнь. (31)Радоваться солнцу, новому дню, встрече с человеком — вот основа долгой, плодотворной жизни.

(По В. Никляеву)

(1)Щемит сердце, хоть кричи… (2)Сева – наш сын, единственный сын в благополучной семье. (3)Я держу в руках фотографию, которую сделал несколько лет назад на нашей даче: там ему двенадцать, у него светлые волосы, аккуратная чёлка, открытый ясный взгляд. (4)Милый, ласковый, домашний мальчик, послушный, почти отличник. (5)Нам было так хорошо вместе в то лето!

(6)Но для подростка наступает такое время, когда каждая семья начинает казаться ему неблагополучной. (7)Каждая, даже самая идеальная! (8)В её рамках становится тесно, внешний мир манит к себе, опека матери и отца угнетает, хочется свободы и самостоятельности. (9)Становление человека неизбежно создаёт этот неисключительный кризис, у одних он проходит незаметно, у других перерастает в трагедию. (10)Сева стал чаще пропадать из дома…

(11)Он отпустил волосы, наотрез отказался стричься, сразу утратил ухоженный домашний вид. (12)В какой-то женской кофте с бубенчиками, в потёртых, с бахромой внизу джинсах, с неопрятными жиденькими косицами, падающими на плечи, – странная, однако, забота о собственной внешности: стараться не нравиться другим, походить на огородное пугало. (13)Наш сын…

(14)Вряд ли он ждал, что мы станем умиляться, но наше недоумение, досаду, презрительность воспринимал болезненно, стал повышенно раздражительным. (15)Теперь любая мелочь выводила его из себя: неодобрительный взгляд, горькая ухмылка на моём лице, просьба матери вынести мусорное ведро – всё воспринималось как посягательство на его достоинство. (16)И самые простенькие вопросы для него вырастали в мучительнейшие проблемы – праздновать или не праздновать дома день рождения, ехать ли вместе с классом на экскурсию в Коломенское, просить ли у матери денег на покупку новой пластинки?

(17)Сакраментальный конфликт отцов и детей родился не вчера. (18)«Я утратил всякие надежды относительно будущего нашей страны, если сегодняшняя молодежь завтра возьмёт в свои руки бразды правления, ибо эта молодежь невыносима, невыдержанна, просто ужасна». (19)Эти слова произнёс Гесиод еще в VII веке до нашей эры. (20)Но отцам последующих поколений от столь древнего признания легче не становилось.

(По В. Тендрякову)

Рекомендуем:

Источник

Текст
Ю. Бондарева (Сборник Н. А. Сениной, 2010 год, вариант 3)

(11)— Мария Петровна, —
тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(27)— Мария Петровна, а
интересно, кто-нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала
она.

Сочинение по
проблеме беспамятства и отсутствия благодарности

Обновлено: 09.01.2023

В предложенном для анализа отрывке рассказа Ю. В. Бондарева обозначена проблематика благодарности. Кому мы должны быть благодарны и как это должно влиять на нас — вот те вопросы, которые интересуют автора.

В предложениях 7 — 10 повествуется о том, что Паша Сафонов вдруг вспоминает о том, что в этом самом городе находилась его школа, в которой он учился и жила учительница, по математике, которая очень многое дала ему.

Читая вышеописанное предвосхищение этой встречи Пашей Сафоновым, я ожидаю полный ностальгии и тёплых чувств разговор между бывшими учеником и учительницей, но повествование меня жестоко разочаровывает. Рассказчик описывает учительницу не в лучшем здоровье, она спокойно встречает бывшего ученика и его радости от встречи не разделяет (предложение 24). Все эти эмоции объясняются тем, что учителю никто не пишет, о нём забыли (предложения 27-28). Эмоции тоски, щемящей боли от ощущения брошенности и забвения передаются от Марии Петровны к Павлу Григорьевичу.

Что же получается? Мария Петровна, учительница, вырастившая многих учеников, остаётся одна. Визит Павла Григорьевича, совершенно внезапный, оголяет перед читателем быт человека, который незаслуженно забыт всеми теми, кто составлял его жизнь прежде и чья жизнь сложилась во многом благодаря этому человеку. Рассказчик акцентирует внимание читателя на отсутствие должной поддержки со стороны учащихся. Благодарность, которую Мария Петровна заслужила, должна выражаться в опеке над ней со стороны бывших учеников, но такая опека отсутствует.

Я согласен с точкой зрения автора. Мне кажется, что нельзя оставлять в прошлом всех тех, кто некогда помогал тебе, поддерживал. Таких людей не много и их нужно ценить, относиться к ним с должным уважением и в своих действиях и поступках выражать свою признательность.

Итак, благодарность, внимание и наши лучшие поступки и слова не должны никогда обходить тех, кому мы обязаны за свои успехи, воспитание, всё то, что у нас есть. Люди никогда не должны забывать о тех, кто уделял им свои время и силы в те минуты, когда они в этом нуждались.

Логика — не ясно, кто понимал — если лодочник, то странно, как он мог »понимать», не зная ситуации? Если это рассказчик, то, очевидно, он так объясняет свою ложь?

И это естественно — »нужные бумажки» — документы, например, — не нужно нигде их оставлять и даже для того, чтобы пылиться.

грамматическая и лексическая несочетаемость — если имеет место »неправильное» отношение человека к животным, то как можно установить степень этого отношения ?! — »насколько» — больше-меньше-средне .

(1)Через неделю после нас вернулись последним катером с дачи соседи. (2)И вернулись они

без своего кота – огромного серого бандита без правого уха и разными глазами. (3)Всё лето мы с ним воевали на даче: то он воровал у меня еду со стола, то копался в огороде. (4)Короче говоря, привык я к нему. (5)И когда увидел молодую пару, вернувшуюся без серого разбойника, то очень расстроился и попросил жену пойти и спросить, куда делся их кот. (6)Всё оказалось именно так плохо, как я и предполагал: кота оставили на даче. (7)Я мучился и переживал до самого вечера. (8)А потом набрал номер телефона начальника и попросил на завтра выходной. (9)Жена тяжело вздохнула и сказала:

– Осторожно там. (10)Попроси, чтобы лодкой перевезли.

(11)Погода не задалась с самого утра. (12)Свинцовые тучи сеяли колючий, противный дождь,

и ветер гнал пожухлую и примёрзшую местами к асфальту листву. (13)Я битый час бродил по лодочной станции, надеясь, что кто-нибудь всё же соберётся на ту сторону за забытыми вещами. (14)Но никто не находился. (15)И вдруг я увидел здорового мужика в сапогах сорок пятого размера. (16)Он копался в моторе лодки и что-то ворчал. (17)Я объяснил ему, что забыл на даче просто жизненно важные документы, и протянул ему пятьдесят долларов. (18)Он опустил в карман бумажку и, объясняя небесам всё про дачников, которые и голову забудут, спустил лодку на воду.

дождик переходил в снег, точно ледяная крупа.

– (22)Серый, Серый, Серый! – кричал я во всё горло, надеясь, что он всё ещё жив.

(23)И Серый появился. (24)Зябко поёжившись и прижавшись к моим ногам, он жалобно замяукал. (25)Я схватил его на руки и бросился к лодке. (26)Прыгнув в неё, я посадил кота рядом с собой.

(27)Угрюмый мужик вытаращил глаза и открыл рот. (28)Но тут…

(29)Но тут Серый выпрыгнул из лодки и, как-то стеснительно прижав своё единственное левое ухо к голове, просительно и тихонько мяукнул. (30)Потом развернулся и побежал назад.

– (31)Стой, стой, стой, куда ты?! – закричал я.

(32)Потом выскочил и, не обращая внимания на проклятия и обещания бросить нас ко всем

чертям, я побежал за котом. (33)Он нёсся впереди, и я за ним, причитая и заламывая руки. (34)Кот,

вдруг свернув налево, исчез в кустах. (35)Я, подбежав и раздвинув ветки, увидел, как серый одноухий кот прижался к маленькому чёрному котёнку. (36)Тот был мокрый, дрожал как осиновый лист и отчаянно пищал. (37)Серый виновато посмотрел на меня и мяукнул. (38)Я опустился на мокрую землю

и собрался взять в руки обоих. (39)Но тут земля сзади загрохотала. (40)Это угрюмый мужик топал своими огромными сапожищами, изрыгая потоки проклятий. (41)Он возник у меня за спиной и вдруг

затих. (42)Потом совершенно спокойным и приятным на удивление голосом сказал:

– Давай, поторапливайся: сейчас начнётся метель и всё снегом занесёт.

(43)Я поднял Серого и маленького чёрного котёнка, и мы побежали к лодке; как мы перебрались на ту сторону реки, я не знаю. (44)Наверное, Богу просто так было угодно, потому что вокруг

ничего уже не было видно. (45)Только угрюмый мужик вдруг сказал, перекрывая рёв мотора и воды:

– (46)Гад же ты, однако.

– (47)Почему? – смущённо поинтересовался я, с опаской поглядывая на воду, бурлящую за бортом.

– (48)Значит, как получается? – продолжал мужик. – (49)Ты меня обманул про документы и деньги всунул, а сам спасать кота ехал? (50)Ты вроде как человек, а я нечисть какая-то бездушная?

– (52)Так я же боялся, что вы откажетесь, а больше спасти его было некому, – объяснил я.

(53)Мужик замолчал, хмыкнув.

(54)Мы пристали к лодочной станции. (55)Потом он долго искал коробку для котёнка и выстилал её тёплым полотенцем. (56)А когда я уже собрался уезжать

, поблагодарив его, он сказал:

– Ты вот чего. (57)Не бывает так, чтобы всё одному, а другому ничего.

(58)И подойдя к Серому, обратился к нему с речью:

– Ты вот чего… (59)Ты иди ко мне жить… (60)Я на рыбалку хожу… (61)А ты кот справный. (62)Правильный … (63)Героический… (64)Мужик, значит, ты… не бросил малыша.

(65)Кот посмотрел на меня и, виновато мяукнув, подошёл к угрюмому мужику, встал на задние лапы, упершись передними ему в огромные сапоги. (66)Мужик поднял его на руки. (67)И серый

удивительно мягким голосом:

– Я приглашаю вас, молодой человек, на следующие выходные на рыбалку.

(70)И подмигнул мне. (71)А когда я приехал домой и мы с женой стали ухаживать за чёрным малышом, она нашла под тёплым махровым полотенцем пятьдесят долларов.

(72)На рыбалку мы теперь ездим постоянно вместе с добрым, здоровым ворчуном.

(По О. Бондаренко*)

*Олег Ярославович Бондаренко (род. 27 янв. 1964 г.) – современный писатель, блогер, автор рассказов о животных.

В повседневной жизни мы часто сталкиваемся с человеческой жестокостью и безответственностью. Люди перестают ухаживать за животными, забывая известную фразу Антуана де Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Размышляя над этим, О. Бондаренко поднимает в своем тексте проблему халатного отношения к животным.

Так, например, соседи главного героя бросили на даче своего кота, Серого , прекрасно понимая, что тот может погибнуть. При этом у владельцев кота не возникло никаких сожалений, они думали только о себе. Такое поведение по праву можно считать безответственным и недостойным хороших хозяев.

Кроме того , главному герою, поехавшему спасать бедного кота, пришлось соврать лодочнику, сказав, что ему нужно забрать важные документы. Мужчина понимал, что некоторые люди с легкостью могут оставить умирать живое существо, но никогда не оставят пылиться нужные бумажки. Конечно ,

Вы видите только 35% текста. Оплатите один раз,
чтобы читать целиком более 6000 сочинений сразу по всем предметам.

Доступ будет предоставлен бессрочно, навсегда. Оплата через Apple Pay, GPay

1 из 1 К1 Формулировка проблем исходного текста
3 из 6 К2 Комментарий к сформулированной проблеме исходного текста
1 из 1 К3 Отражение позиции автора исходного текста
1 из 1 К4 Отношение к позиции автора по проблеме исходного текста
0 из 2 К5 Смысловая цельность, речевая связность и последовательность изложения
0 из 2 К6 Точность и выразительность речи
3 из 3 К7 Соблюдение орфографических норм
2 из 3 К8 Соблюдение пунктуационных норм
0 из 2 К9 Соблюдение языковых норм
0 из 2 К10 Соблюдение речевых норм
1 из 1 К11 Соблюдение этических норм
0 из 1 К12 Соблюдение фактологической точности в фоновом материале
ИТОГО: 12 из 25

Сочинение слабое, комментарий проблемы представляет собой примитивный пересказ, включающий нарушение логики. Речь пишущего не развита, словарный запас бедный, наблюдается нарушение норм грамматики, присутствует фактическая неточность.

Марина Столярская запись закреплена

@ ОЛЕГ БОНДАРЕНКО
Через неделю после нас, вернулись последним катером с дачи соседи. И вернулись они без своего кота. Огромного, серого бандита без правого уха. Всё лето мы с ним воевали на даче. То он воровал у меня еду со стола, то копался в огороде. Короче говоря, привык я к нему. И когда увидел пару вернувшуюся без серого, то страшно расстроился и попросил жену пойти и безо всяких околичностей спросить, куда делся их кот.
Всё оказалось именно так плохо, как я и предполагал. Кота оставили на даче.
Я мучился и переживал до самого вечера. А потом набрал номер телефона начальника и попросил на завтра выходной. Жена тяжело вздохнула и сказала – Осторожно там. Попроси, чтобы лодкой перевезли.
Погода не задалась с самого утра. Свинцовые тучи сеяли мелкий противный дождик, и ветер подгонял пожухлую и примёрзшую местами к асфальту листву. Я бродил по лодочной станции надеясь, что кто ни будь всё же соберётся на ту сторону за забытыми вещами.
Но кто ни будь не нашелся. Нашелся здоровый мужик в сапогах сорок пятого размера. Он копался в моторе и что-то ворчал. Я объяснил ему что, забыл на даче очень важные, жизненно важные документы, и протянул ему пятьдесят долларов. Он опустил в карман бумажку и объясняя небесам всё про дачников, которые и голову забудут, спустил лодку на воду.
Волны были очень приличные. Они плевались отчаянно холодной пеной, и грозились опрокинуть утлое судёнышко. Так что, через пол часа отчаянной борьбы с водной стихией мы оказались на берегу возле наших дач, и сопровождаемый напутствием угрюмого мужика о том, что за такие прелести не мешало бы набавить ещё двадцатку, я помчался к даче. Небо постепенно серело, и мелкий дождик переходил в ледяную крупу.
Серый, серый, серый!- кричал я во всё горло, надеясь что он всё ещё жив.
И Серый появился. Зябко поёживаясь и прижавшись к моим ногам он жалобно пищал. Я схватил его на руки и бросился к лодке. Подлетев к ней и прыгнув, я посадил кота рядом с собой. Угрюмый мужик вытаращил глаза и открыл рот. Но тут…
Но тут Серый выпрыгнул из лодки и как-то стеснительно прижав своё единственное левое ухо к голове просительно и тихонько мяукнул. Потом развернулся и побежал назад.
Стой, стой, стой, куда ты, черт возьми!- заорал я.
Потом выскочил и не обращая внимания на маты, проклятия и обещания бросить нас к чёртовой матери я побежал за котом.
Он нёсся впереди и я за ним, причитая и заламывая руки, и вдруг свернув налево он исчез в кустах. Подбежав и раздвинув ветки я увидел, как серый, одноухий кот прижался к маленькому черному котёнку. Котёнок был мокрый и отчаянно пищал. Серый виновато посмотрел на меня и мяукнул.
Я опустился на мокрую землю и собрался взять в руки обоих. Но тут земля сзади загрохотала. Это угрюмый мужик топал своими огромными сапожищами, изрыгая потоки проклятий. Он возник у меня за спиной и вдруг затих.
Потом совершенно спокойным и приятным на удивление голосом сказал – Давай, поторапливайся. Потому, что сейчас начнётся метель и всё снегом занесёт.
Я поднял Серого и маленького черного котёнка, и мы побежали к лодке. Как мы перебрались на ту сторону реки, я не знаю. Наверное, Богу просто так было угодно, потому что вокруг ничего уже было не видно.

Только угрюмый мужик вдруг сказал, перекрывая рёв мотора и воды – Скатина, ты, однако.

Я смутился. Почему скатина?- поинтересовался я с опаской поглядывая на воду бурлящую за бортом.

Значит, как получается-продолжал мужик. Ты меня обманул за документы и деньги всунул, а сам спасать кота ехал? Ты вроде как человек, а я нечисть какая бездушная получился? Так, что ли?

Так я же боялся, что вы откажетесь, а больше спасти его было некому объяснил я. Мужик замолчал, хмыкнул и мы пристали к лодочной станции.

Потом он долго искал коробку для котёнка и выстилал её тёплым полотенцем. А когда я уже собрался уезжать, поблагодарив его, он сказал.

Ты вот, чего. Не бывает так, что бы всё одному, а другому ничего. И подойдя к Серому обратился к нему с речью –Ты вот чего, ты иди ко мне жить. Я на рыбалку хожу. А ты кот справный. Правильный ты кот. Мужик, значит ты. Не бросил малыша.

Кот посмотрел на меня, виновато мяукнув подошёл к угрюмому мужику и встав на задние лапы уперся передними ему в огромные сапоги. Мужик поднял его на руки. И большой серый бандит обхватил его шею своими лапами и прижался.

Мужик отвернулся в сторону и дрогнувшим голосом целую минуту произносил только – ну, ну, ну…

Потом придя в себя повернулся ко мне и сказал строгим, и удивительно мягким голосом – Я приглашаю вас, молодой человек, на следующие выходные на рыбалку. И подмигнул мне.

А когда я приехал домой, и мы с женой ухаживали за черным малышом, она нашла под тёплым махровым полотенцем пятьдесят долларов.

А на рыбалку мы теперь ездим постоянно, вместе с добрым, здоровым ворчуном. И что, что я иногда приезжаю не совсем трезвым и без рыбы? Рыбалка – она дело такое, житейское, я бы сказал.

Для учеников 1-11 классов и дошкольников
Бесплатные сертификаты учителям и участникам

Текст Ю. Бондарева (Сборник Н. А. Сениной, 2010 год, вариант 3)

(1)Когда Сафонов вошёл в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

(2)С волнением и любопытством посмотрев на тёмное здание школы, вдруг заметил он справа, в сырой темноте парка под густыми акациями, красный огонёк, пробивающийся меж ветвей. (З) Неужели Мария Петровна. (4)3десь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! (5)Всегда он был её любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее.

(б)Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задёрнутом красной занавеской, он даже задыхался. (7)Сколько лет они не виделись! (8)3десь ли она теперь? (9)Жива ли? (10)Что с ней?

(11)— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(13)Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел её болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала ещё более тонкой, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

(18)— Да, да, я сейчас, я сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. — (19)Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали ещё из нашего класса? (20)Гришу Самойлова видели? (21)Артист. (22)Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности? (23)Неужели не приезжал?

(24)Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на её пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевёл взгляд на её источенное лицо и с какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг её губ, её тонкую, слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. (25)Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого. (26)И не знали бы другие.

(27)— Мария Петровна, а интересно, кто-нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала она.

(30)Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда. (31)Он думал о Витьке Снегирёве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма. (32)Но он не знал их адресов. (33)Потом он хотел написать Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера её дома.

Сочинение по проблеме беспамятства и отсутствия благодарности

Писатель считает, что нельзя ни при каких обстоятельствах забывать о тех, кто дал путёвку в жизнь, вложил душу. А иначе рано или поздно чувство вины и раскаяния истерзает человека, что и произошло с героем рассказа.

История про кота по прозвищу Серый бандит.

Через неделю после нас вернулись последним катером с дачи соседи. И вернулись они без своего кота. Огромного, серого бандита без правого уха. Всё лето мы с ним воевали на даче. То он воровал у меня еду со стола, то копался в огороде. Короче говоря, привык я к нему. И когда увидел пару, вернувшуюся без серого, то страшно расстроился и попросил жену пойти и безо всяких околичностей спросить, куда делся их кот.
Всё оказалось именно так плохо, как я и предполагал. Кота оставили на даче.
Я мучился и переживал до самого вечера. А потом набрал номер телефона начальника и попросил на завтра выходной. Жена тяжело вздохнула и сказала :
– Осторожно там. Попроси, чтобы лодкой перевезли.
Погода не задалась с самого утра. Свинцовые тучи сеяли мелкий противный дождик, а ветер подгонял пожухлую и примёрзшую местами к асфальту листву. Я бродил по лодочной станции надеясь, что кто-нибудь всё же соберётся на ту сторону за забытыми вещами.
Но кто-нибудь не нашелся. Нашелся здоровый мужик в сапогах сорок пятого размера. Он копался в моторе и что-то ворчал. Я объяснил ему, что забыл на даче очень важные, жизненно важные документы, и протянул ему пятьдесят долларов. Он опустил в карман бумажку и, объясняя небесам всё про дачников, которые и голову забудут, спустил лодку на воду.
Волны были очень приличные. Они плевались отчаянно холодной пеной и грозились опрокинуть утлое судёнышко. Так что, через полчаса отчаянной борьбы с водной стихией мы оказались на берегу возле наших дач. Сопровождаемый напутствием угрюмого мужика о том, что за такие прелести не мешало бы набавить ещё двадцатку, я помчался к даче. Небо постепенно серело, и мелкий дождик переходил в ледяную крупу.
–Серый, серый, серый! — кричал я во всё горло, надеясь что он всё ещё жив.
И Серый появился. Зябко поёживаясь, прижавшись к моим ногам, он жалобно пищал. Я схватил его на руки и бросился к лодке. Подлетев к ней и прыгнув, я посадил кота рядом с собой. Угрюмый мужик вытаращил глаза и открыл рот. Но тут…
Но тут Серый выпрыгнул из лодки и, как-то стеснительно прижав своё единственное левое ухо к голове, просительно и тихонько мяукнул. Потом развернулся и побежал назад.
–Стой, стой, стой, куда ты, черт возьми!- заорал я.
Потом выскочил и, не обращая внимания на маты, проклятия и обещания бросить нас к чёртовой матери, я побежал за котом.
Он нёсся впереди и я за ним, причитая и заламывая руки, и вдруг свернув налево он исчез в кустах. Подбежав и раздвинув ветки я увидел, как серый, одноухий кот прижался к маленькому черному котёнку. Котёнок был мокрый и отчаянно пищал. Серый виновато посмотрел на меня и мяукнул.
Я опустился на мокрую землю и собрался взять в руки обоих. Но тут земля загрохотала. Это угрюмый мужик топал своими огромными сапожищами, изрыгая потоки проклятий. Он возник у меня за спиной и вдруг затих.
Потом совершенно спокойным и приятным на удивление голосом сказал – Давай, поторапливайся. Потому, что сейчас начнётся метель и всё снегом занесёт.
Я поднял Серого и маленького черного котёнка и мы побежали к лодке. Как мы перебрались на ту сторону реки я не знаю. Наверное, Богу просто так было угодно, потому что вокруг ничего уже не было видно.
Только угрюмый мужик вдруг сказал, перекрывая рёв мотора и воды:
– Скотина ты, однако.
Я смутился.
–Почему скотина?- поинтересовался, с опаской поглядывая на воду бурлящую за бортом.
–Значит, как получается — продолжал мужик. — Ты меня обманул за документы и деньги всунул, а сам спасать кота ехал? Ты вроде как человек, а я нечисть какая бездушная получился? Так, что ли?
– Так я же боялся, что вы откажетесь, а больше спасти его было некому, — объяснил я. Мужик замолчал, хмыкнул и мы пристали к лодочной станции.
Потом он долго искал коробку для котёнка и выстилал её тёплым полотенцем. А когда я уже собрался уезжать, поблагодарив его, он сказал:
–Ты вот чего. Не бывает так, что бы всё одному, а другому ничего. — И ,подойдя к Серому обратился к нему с речью –Ты вот чего, ты иди ко мне жить. Я на рыбалку хожу. А ты кот справный. Правильный ты кот. Мужик значит ты. Не бросил малыша.
Кот посмотрел на меня, виновато мяукнув подошёл к угрюмому мужику и, встав на задние лапы, уперся передними ему в огромные сапоги. Мужик поднял его на руки. И большой серый бандит обхватил его шею своими лапами и прижался.
Мужик отвернулся в сторону и дрогнувшим голосом целую минуту произносил только:
– Ну, ну, ну…
Потом, придя в себя, повернулся ко мне и сказал строгим, но удивительно мягким голосом:
– Я приглашаю вас, молодой человек, на следующие выходные на рыбалку. И подмигнул мне.
А когда я приехал домой, и мы с женой ухаживали за черным малышом, она нашла под тёплым махровым полотенцем пятьдесят долларов.
А на рыбалку мы теперь ездим постоянно, вместе с добрым, здоровым ворчуном. И что, что я иногда приезжаю не совсем трезвым и без рыбы? Рыбалка – она дело такое, житейское, я бы сказал.

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Читайте также:

День рождения брата сочинение
Какую семью можно назвать крепкой сочинение
Сочинение на тему мой любимый герой капитанская дочка пугачев
Сочинение весной 1942 года по ленинградским улицам медленно шли две девочки
Сочинение на тему портрет себя

Текст Бондарева Ю.

(1)Когда Сафонов вошёл в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

(2)С волнением и любопытством посмотрев на тёмное здание школы, вдруг заметил он справа, в сырой темноте парка под густыми акациями, красный огонёк, пробивающийся меж ветвей. (З)Неужели Мария Петровна?.. (4)3десь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! (5)Всегда он был её любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее…

(б)Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задёрнутом красной занавеской, он даже задыхался. (7)Сколько лет они не виделись! (8)3десь ли она теперь? (9)Живали? (10)Что с ней?

(11)— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(12)— Входите, — сказала она тем вежливым, строгим голосом, каким, очевидно, обращалась к родителям своих учеников, когда те приходили «поговорить».

(13)Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел её болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала ещё более тонкой, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

(14)— Паша Сафонов… (15)Паша? — проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгиевичу показалось, что лицо её задрожало. — (16)Садись, пожалуйста, вот сюда, к столу, Паша… (17)Ты приехал?

(18)— Да, да, я сейчас, я сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. — (19)Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали ещё из нашего класса? (20)Гришу Самойлова видели? (21)Артист. (22)Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности? (23)Неужели не приезжал?

(24)Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на её пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевёл взгляд на её источенное лицо и с какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг её губ, её тонкую, слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. (25)Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого. (26)И не знали бы другие…

(27)— Мария Петровна, а интересно, кто-нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала она.

…(29)Сафонов хорошо помнил, как они прощались: он как-то стыдливо снял свой роскошный плащ, который висел рядом с потёртым пальто старой учительницы, и с непроходящим ощущением вины поклонился.

(30)Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда. (31)Он думал о Витьке Снегирёве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма. (32)Но он не знал их адресов. (33)Потом он хотел написать Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера её дома.

(34)На большой станции Сафонов, хмурый, взволнованный, вышел из вагона. (35)Он зашёл на почту и, поколебавшись, дал телеграмму на адрес школы, на имя Марии Петровны. (36)В телеграмме этой было два слова: (37)«Простите нас».

(По Ю. Бондареву*)

***Бондарев Юрий Васильевич (род. в 1924 г.), русский советский писатель. Участник Великой Отечественной войны (с августа 1942). Первый сборник рассказов «На большой реке» вышел в 1953. Автор рассказов, повестей «Юность командиров», «Батальоны просят огня», «Последние залпы», романов «Горячий снег», «Тишина», «Берег» и др. Автор сценария фильма, снятого по роману «Горячий снег». Один из соавторов сценария киноэпопеи «Освобождение».

Срочно нужно сочинение рассуждение

Каково эмоциональное состояние Сафонова в предложениях 37 и 38?

(1)Когда Сафонов вошёл в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей ; кое — где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы.

(З)Неужели Мария Петровна.

(4)3десь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил!

(5)Всегда он был её любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее.

(б)Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задёрнутом красной занавеской, он даже задыхался.

(7)Сколько лет они не виделись!

(8)3десь ли она теперь?

(9)Живали?

(10)Что с ней?

(11)— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаёте?

(12)— Входите, — сказала она тем вежливым, строгим голосом, каким, очевидно, обращалась к родителям своих учеников, когда те приходили «поговорить».

(13)Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел её болезненно — бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала ещё более тонкой, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.

(14)— Паша Сафонов.

(15)Паша?

— проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгиевичу показалось, что лицо её задрожало.

— (16)Садись, пожалуйста, вот сюда, к столу, Паша.

(17)Ты приехал?

(18)— Да, да, я сейчас, я сейчас!

— обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны.

— (19)Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали ещё из нашего класса?

(20)Гришу Самойлова видели?

(21)Артист.

(22)Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности?

(23)Неужели не приезжал?

(24)Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на её пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевёл взгляд на её источенное лицо и с какой — то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг её губ, её тонкую, слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что — то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди.

(25)Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого.

(26)И не знали бы другие.

(27)— Мария Петровна, а интересно, кто — нибудь пишет вам?

(28)— Нет, Паша, — сказала она.

. (29)Сафонов хорошо помнил, как они прощались : он как — то стыдливо снял свой роскошный плащ, который висел рядом с потёртым пальто старой учительницы, и с непроходящим ощущением вины поклонился.

(30)Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда.

(31)Он думал о Витьке Снегирёве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие годы учился когда — то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма.

(32)Но он не знал их адресов.

(33)Потом он хотел написать Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера её дома.

(34)На большой станции Сафонов, хмурый, взволнованный, вышел из вагона.

(35)Он зашёл на почту и, поколебавшись, дал телеграмму на адрес школы, на имя Марии Петровны.

(36)В телеграмме этой было два слова : (37)«Простите нас».

На странице вопроса Срочно нужно сочинение рассуждениеКаково эмоциональное состояние Сафонова в предложениях 37 и 38? из категории Русский язык вы найдете
ответ для уровня учащихся 1 — 4 классов. Если полученный ответ не
устраивает и нужно расшить круг поиска, используйте удобную поисковую
систему сайта. Можно также ознакомиться с похожими вопросами и ответами
других пользователей в этой же категории или создать новый вопрос. Возможно,
вам будет полезной информация, оставленная пользователями в комментариях, где
можно обсудить тему с помощью обратной связи.

Бондарев Юрий Васильевич — «Простите нас!»

Юрий Бондарев

«ПРОСТИТЕ НАС!»

Южный экспресс задержался здесь не более пяти минут. Павел Георгиевич долго стоял на безлюдной платформе и слушал горячую трескотню кузнечиков за насыпью степного разъезда.

После духоты вагона, утомительных дорожных разговоров в накуренном купе за полночным преферансом, ненужных знакомств, после надоедливого поскрипывания полок Павла Георгиевича охватила неправдоподобная тишина, казалось, совсем как в детстве.

Он не без удовольствия сел на чемодан, перекинул плащ через плечо и сидел так, оглядываясь со счастливым облегчением. Хотя по роду своей профессии ему не так много приходилось ездить, он непонятно почему любил нефтяной запах шпал, гудки паровозов, спешащий перестук колес, мотание из стороны в сторону последней площадки, где в руке кондуктора мелькал выцветший свернутый флажок, теплый ветер от бегущих вагонов – все это будило смутное желание к движению, к перемене мест.

Иногда в Москве, до глубокой ночи засиживаясь над чертежами, он подымал голову, глядя в распахнутое в тополя окно, и, задумавшись, подолгу слушал, как вкрадчиво над спящим городом перекликались на вокзалах ночные поезда. Порой гудки мешали ему, будоражили его, и отчего-то тогда вспоминалась вечереющая степь с пыльным закатом над темными стогами, и, подхваченный волнением, он бросал работу, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, уходил из дому, бродил по пустынным и тихим улицам.

Павел Георгиевич Сафонов работал на большом заводе конструктором, был известен, с годами привык к этой известности и, казалось, даже немного устал от нее, как порой устают люди, когда к ним рано приходит успех и удовлетворение. В этом году Сафонов, утомленный сложной зимней работой, был в санатории на Южном берегу Крыма. Ослепительно-солнечный юг с его острой, сухой жарой, неестественно экзотическими пальмами на бульварах, прокаленный песок пляжа, купание и процедурное лежание под теплым йодистым дуновением моря, весь санаторный режим располагали к безделью, одолевала курортная лень, и мысли в эту жару тоже были притупленные, ленивые, и хотелось быстрее в Москву, к осенним дождям, к мокрому асфальту, к блеску фонарей в лужах.

Южный экспресс, на котором Сафонов возвращался из санатория, мчал его по знакомым местам, где Павел Георгиевич родился, вырос, где он не был много лет. Утром, глядя в овлажненные окна тамбура на прохладную степь, Сафонов с какой-то грустной обостренностью вспоминал то, что уже было полузабыто: вот он, мальчишка, в грязной сатиновой рубашке, с цыпками на руках, бежит по этой ледяной от росы степи, бежит вслед за поездом неизвестно куда, и отяжелевшая от влаги трава хлещет его по коленям, приятно холодит ноги… Сколько тогда ему было лет? Порой ясно чудилось, будто вместе с Верой он идет по лунным косякам на Шахтинском холме, внятно и резко пахнет из низин полынью, и потрескавшиеся, обветренные губы Веры тоже пахнут полынью. Воспоминания возвращали его в давний прожитый (а может быть, непрожитый) мир, говорили, напоминали, что ему уже за сорок и что не так много сделано в его жизни, где давно, отмеченная прочными вехами, первая молодость прошла.

И вдруг его непреодолимо потянуло побывать в родном своем степном городке: побродить по нему, почитать афиши на заборах, увидеть старые названия улиц, узнать, что изменилось в нем за многие годы, непременно встретить знакомых школьных лет, таких далеких, словно их и не было. Ему страстно захотелось посидеть с другом юности Витькой Снегиревым где-нибудь в летнем кафе, под тентом, за холодным пивом, вспомнить то наивное, давнее и милое, что уже никогда не повторится, но что все-таки было когда-то в его жизни.

И хотя это желание победило, Павел Георгиевич с ироническим видом потер нос (в свои годы он иногда подтрунивал над собственными желаниями), вошел в купе, где все спали, подумал еще раз, уложил чемодан, взял плащ и, к удивлению заспанного проводника, бесшумно подметающего в коридоре, сошел на маленьком разъезде этим ранним августовским утром. Он сошел не на вокзале в городе, а именно здесь, чтобы дойти до города пешком.

Южный экспресс с жаркими от зари стеклами, с запыленными занавесками тронулся, полетели вдоль насыпи бумажки, поднятые ветром, и ушел быстро; дымки почти беззвучного паровоза таяли среди сиренево стекленеющего неба далеко на западе, все стихло.

Только у самой насыпи неумолчно звенели, трещали в неестественной тишине кузнечики.

Сидя на чемодане, Сафонов не без волнения выкурил папиросу, подумал: «Необычайно хорошо!» – и с наслаждением вдохнул на полную грудь зябкий и чистый, как ключевая вода, воздух. Степь, по-летнему пестрая, в этот спокойный час утра тепло и ало краснела за холмами на востоке. Там, в эту пылающую, мнилось, бесконечность пылила вдали по косогору грузовая машина, и, четко вырезанные по красному, проступали терриконики, дальние силуэты водонапорной башни, оазисы беленьких домов, острые верхушки тополей.

С насыпи Павел Георгиевич не торопясь спустился в степь, как в чашу, полную еще сырой прохлады; тугой волной обдавало горьковатым запахом полыни. И пока он выбрался на дорогу, колени его стали влажными от росы, на плащ, на брюки нацеплялись репейники, чемодан облепили мокрые лепестки.

Он шагал по дороге, приятно утопая ботинками в мягкой пыли, затем сорвал прутик с молодой липкой кожицей; по-мальчишески сбивая росу, ударил им по головке какого-то фиолетового цветка у обочины (название которого в детстве знал, но теперь забыл). Из глубины цветка неожиданно поднялся сонный золотистый шмель, весь в намокшей пыльце, и тяжело, сердито прогудел мимо.

– Ишь ты! – сказал Павел Георгиевич, провожая его веселым взглядом. – Прости, если потревожил…

Когда Сафонов вошел в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы. Сафонов шел, помахивая прутиком, глубоко вдыхал запах садовой свежести, этот смолистый самоварный дымок – эти запахи, эти тени от тополей напоминали детство, голубятню, игры в Чапаева, сокрушительные набеги на чужие сады, – как давно это было! Да было ли?

Весь день он ходил по городу и не узнавал его. И город не узнавал Сафонова. Старинный степной этот городок был точно заново заселен, заново выстроен; комфортабельно блещущий зеркальными витринами центр его кишел пестрой, куда-то спешащей через перекрестки толпой, милиционеры, с шоколадно опаленными солнцем лицами, в белых кителях, заученно-щегольски взмахивая палочками, регулировали движение; разомлевшие, потные люди стояли на троллейбусных остановках в пятнистой тени акаций, везде продавали газированную воду, как в Москве, как на улице Горького… А раньше тут зевали от жары, лениво покрикивали краснолицые, бородатые мороженщики в передниках, похожие на дворников, и залитые зноем улицы были безлюдны, накалены, только собаки лежали в прохладе крылец, дремали, высунув языки, и в белой запыленной полыни стонали куры.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Разработка урока по литературе для 7 класса «Рассказ Ю. Бондарева «Простите нас!»

Автор – Козляковская Людмила Васильевна,

учитель русского языка и литературы МОУ СОШ № 54

г.Брянска, заслуженный учитель РФ

Урок – размышление

Ю. Бондарев.
Рассказ «Простите нас!»
Безнравственность забвения человека человеком.

Тема благодарности воспитавшим нас людям, памяти о них

Оборудование урока

1. Выставка книг Ю. Бондарева.

2. Плакат на выставке: «Художественная литература не может материально изменить мир, но она может изменить отношение людей к собственной жизни и жизни общества.» (Ю. Бондарев.)

3. Эпиграф (запись закрыта).

Сколько в человеке ПАМЯТИ,

столько в нем и ЧЕЛОВЕКА.

В. Распутин, писатель

Таблица (заполняется по ходу урока).

5 . Схема (заполняется по ходу урока).

Фонограмма звука идущего поезда.
Иллюстрации (рисунки учащихся).

Ход урока

Вступительное слово о жизни и творчестве Ю. Бондарева (кратко).
Подготовка к восприятию.

Почти во всех произведениях Бондарева отразились впечатления детства, так глубоко запавшие в душу. Память постепенно возвращала его в «наивную пору счастливых удивлений, смутного восторга и первой любви», к тем переживаниям, каких он «позднее, уже зрелым человеком, никогда не испытывал так чисто и пронзительно» (музыкальное сопровождение).

Память… В ней могут оказаться стертыми имена, события, встречи с людьми. Но наступают моменты, когда вдруг голос памяти властно позовет человека, захлестнет, как волна, поднимет уснувшие чувства. И тогда уже никуда не убежать, никуда не деться от этого голоса потревоженной памяти.

Так случилось и с героем рассказа Ю. Бондарева — Павлом Георгиевичем Сафоновым.

III. Чтение текста учителем под фонограмму с записью звука идущего поезда

(«Места, по которым мчал…») И Павел Георгиевич решил выйти на разъезде перед городом и пройтись пешком.

— Почему он решил выйти? («И вдруг его непреодолимо…).

IV. Анализ текста.

— Автор сразу знакомит нас с героем, рассказывает, кто такой Сафонов, чем он занимается?

Какую характеристику Сафонову дает автор? Что узнаем о его внутреннем мире, душевном складе?
Проследим по тексту, с каким настроением идет Сафонов в город? Что помогает понять это настроение? («С насыпи П.Г. спустился в степь…»).

И вот он попадает в город. Конечно, город изменился, как изменился и сам герой. Итак, у героя два города: город детства и тот город, который встретил его через много лет.

V.
Проверка домашнего задания (по вариантам).
Устное словесное рисование. «Два города». — Рисунки учащихся.

VI.
Размышление над текстом и по теме урока.

Передайте впечатления Сафонова от встречи с городом. Заполнение таблицы,

Почему он почувствовал себя экскурсантом?

Назовите три встречи героя с близкими людьми. Чтение эпизода «У Витьки Снегирева».

Какие чувства испытал П.Г. после этого визита и почему?

В мире детства, к которому так захотелось прикоснуться П.Г., был еще близкий человек — девушка, которая была его первой любовью, — Вера. Чтение или пересказ эпизода «Посещение матери Веры».

Какие чувства пришли к нему? Почему почувствовал себя «будто ограбленным»?
Почему Верина мать посмотрела ему прямо в зрачки долгим тягучим взглядом? (Для нее встреча с Пашей — память о погибшей дочери. Эта память священна, но писатель заставляет нас подумать, что помнить надо и о живых).

Окончательно разбитый, усталый, он решил уехать. И вдруг — как спасение, как нежданная радость — он увидел аллею, а в ее тени — школу, где учился. Он вошел в аллею, сел на скамейку, и вновь нахлынули воспоминания.

Чтение учителем у рисунка (аллея, школа, домик учительницы).

Звучит музыкальное сопровождение. («Он представил себя все ярко… с этим именем Мария Петровна»).

Чтение в ролях эпизода
«У старой учительницы».

Задание перед прослушиванием сцены.

«Деловая игра».

— Вы — режиссеры. Представьте себе, что эту сцену нужно снять для кинофильма.

Как будет выглядеть герои в этой сцене?
Что выражают их лица?

Какие детали, помогающие понять смысл этой сцены, вы показали бы крупным планом (Пальто, учительницы, чернильное пятно на пальце, скромность обстановки комнаты…)?

После чтения сцены.

— Что вы испытали, слушая эту сцену?

— Передайте внутреннее состояние Сафонова во время встречи с учительницей. Почему он испытывает стыд?

— Был ли Сафонов хорошим человеком до этих встреч?

— Что изменили в нем эти встречи, и особенно, встреча с учительницей? (заполнение схемы).

— Каким поступком Сафонов выразил своё прозрение?

— Какой Сафонов вам ближе и почему?

VIII.
Заключительное слово учителя
Приехав в родной город, Сафонов встречается с самим собой, таким, каким он стал сейчас — преуспевающим, в меру самодовольным и самоуспокоенным человеком. Старенькая учительница и теперь преподала ему урок совести, чуткости, и он начинает видеть свою жизнь в истинном свете и переживает чувство мучительного стыда перед учительницей, которой они все, бывшие ученики, так многим обязаны. Сафонов был неплохим человеком, но встреча с учительницей обнажила в нем равнодушие к людям близким и к тем, кто воспитал его, вложил в него частицу своего сердечного тепла. И он познал безнравственность забвения человека человеком и сформулировал свое прозрение в двух словах телеграммы: «Простите нас!».

IX. Выбор эпиграфа.

Сколько в ЧЕЛОВЕКЕ ПАМЯТИ, столько в нем и ЧЕЛОВЕКА.

В. Распутин, писатель

Память противостоит уничтожающей силе времени… В этом величайшее нравственное значение памяти,

Д.С. Лихачев, академик

Все на земле стирается, все, кроме памяти.

И.Васильев, писатель

Источник

22 августа 2022

В закладки

Обсудить

Жалоба

Готовое сочинение к варианту №16 сборника «36 типовых вариантов» под редакцией И.П. Цыбулько, Р.А. Дощинского.

Несколько лет назад в Петербург приехала маленькая старушка-помещица, у которой было, по её словам, «вопиющее дело». Дело это заключалось в том, что она по своей сердечной доброте и простоте, чисто из одного участия, вошла в положение одного великосветского франта и выручила его из беды, заложив для него свой домик, составлявший всё её состояние. Дом был заложен за пятнадцать тысяч, которые бессовестный франт полностью взял с обязательством уплатить в самый короткий срок.

Сочинение

Многие писатели размышляли над причинами и последствиями такого явления, как чинопочитание. Надо сказать, что за этим понятием скрывается лицемерие и склонность постоянно примерять на себя те или иные маски. В предложенном тексте Н.С. Лескова поднимается проблема опасности такого чинопочитания.

Так, писатель рассказывает историю о том, как одна добродушная женщина помогла «великосветскому франту», попавшему в трудное положение. Неблагодарный человек обманул её доверие, не выплатил долг и не отвечал на письма. В результате героине приходится «хлопотать», чтобы добиться справедливости. Однако старушка сталкивается с рядом обстоятельств, затрудняющих достижение поставленной цели. К сожалению, люди, у которых есть определённые связи, зачастую остаются безнаказанными. У должника тоже было «какое-то такое могущественное родство или свойство, что нельзя было его приструнить, как всякого иного грешника». Мы видим, что чинопочитание может погубить другого человека и, как в случае с героиней Н.С. Лескова, оставить его без средств к существованию.

Кроме того, автор отмечает, что никто из вышестоящих лиц не мог помочь старушке, так как боялся возможных последствий: «…нужно было «вручить должнику с распискою» какую-то бумагу, и вот этого-то никто не мог сделать». Героине советуют прекратить хлопоты и смириться с обманом. Она сталкивается с подчёркнутым равнодушием, от неё отворачиваются или направляют к другим, более значительным чиновникам. Таким людям, которые не хотят разбираться в подобных ситуациях, чужды представления о чести и достоинстве.

Оба аргумента взаимосвязаны и дополняют друг друга. Автор акцентирует внимание на том, что чинопочитание – это актуальная проблема, а бесчестные люди обманывают благородных людей, стремясь извлечь пользу для себя.

Итогом размышлений писателя становится такая позиция: люди готовы принять такое положение в обществе, при котором в любых обстоятельствах правым оказывается тот, кто имеет влиятельных родственников, а его неблаговидные поступки никак не наказываются законом.

Нельзя не согласиться с точкой зрения Н.С. Лескова. Действительно, в обществе, где властвуют чинопочитание и связи, правосудие чаще всего оказывается бессильным. Вспомним главного героя повести Н.В. Гоголя «Шинель», который тоже пытался добиться справедливости, но в итоге остался ни с чем. Акакий Акакиевич умирает, но его призрак, срывающий чужие шинели, мстит всем тем, кто отвернулся от него в тяжёлую минуту.

Таким образом, опасность чинопочитания заключается в том, что люди перестают руководствоваться в своих поступках понятиями о чести и бесчестии, справедливости и несправедливости.

Источник

(Назад) (Cкачать работу)

Функция «чтения» служит для ознакомления с работой. Разметка, таблицы и картинки документа могут отображаться неверно или не в полном объёме!

Она не изменилась. Она была прежней, как в детстве, как много лет назад.

Он несколько минут, не отрываясь, смотрел на темный силуэт школы, затем, точно кем-то подталкиваемый, отчаянно махнул рукой, вошел в пустынный чернеющий школьный парк… И с радостным утомлением сел под старой акацией, возле которой когда-то на переменах играли в фанты. Это бывало весной, когда земля еще приятно отдавала сыростью!.. Он ощупал скамью, погладил ствол акации и засмеялся, как будто он встретил очень давнего знакомого, до боли доброго, совсем не изменявшегося знакомого, который все знал о Павле Георгиевиче, и Павел Георгиевич все знал о нем…

Неужели он когда-то сидел за партой? Неужели когда-то, во время весенних экзаменов, был над школой глухой гром и майский ливень обрушился на город с веселой яростью первой грозы? И прошел с бурным плеском в асфальт, с шумом дождевых струй по ветвям, со звоном в водосточных трубах, с фиолетовыми над мокрыми домами молниями… И тогда хотелось бросить экзамены, бежать вместе с мальчишками под этим веселым теплым дождем и, задрав штаны, болтать ногами в парных лужах, которые еще пузырились, но в них уже отражалось посветлевшее небо.

«Да, ведь это было!» Он представил все ярко и, с волнением и любопытством опять посмотрев на темное здание школы, вдруг заметил справа, в сырой темноте парка под густыми акациями, красный огонек, пробивающийся меж ветвей. Неужели Мария Петровна?.. Здесь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! Всегда он был ее любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее…

Сафонов постучал. Ответа не последовало.

— Кто там? — послышалось за его спиной.

Павел Георгиевич выпрямился, полуобернулся. В освещенном проеме двери стояла невысокая худенькая женщина, и он сразу, еще не различив лица, узнал ее…

— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаете?

— Входите, — сказала она тем вежливым, строгим голосом, каким, очевидно, обращалась к родителям своих учеников, когда те приходили «поговорить».

Павел Георгиевич вошел, опустив руки, и, глядя в близоруко прищуренные глаза своей учительницы, повторил:

— Вы не узнаете? Мария Петровна, это я…

Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел ее болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное

Источник

Бондарев Юрий «Простите нас!»

Юрий Бондарев. «Простите нас!»

Южный экспресс задержался здесь не более пяти минут. Павел Георгиевич долго стоял на безлюдной платформе и слушал горячую трескотню кузнечиков за насыпью степного разъезда.
После духоты вагона, утомительных дорожных разговоров в накуренном купе за полночным преферансом, ненужных знакомств, после надоедливого поскрипывания полок Павла Георгиевича охватила неправдоподобная тишина, казалось, совсем как в детстве.
Он не без удовольствия сел на чемодан, перекинул плащ через плечо и сидел так, оглядываясь со счастливым облегчением. Хотя по роду своей профессии ему не так много приходилось ездить, он непонятно почему любил нефтяной запах шпал, гудки паровозов, спешащий перестук колес, мотание из стороны в сторону последней площадки, где в руке кондуктора мелькал выцветший свернутый флажок, теплый ветер от бегущих вагонов — все это будило смутное желание к движению, к перемене мест.
Иногда в Москве, до глубокой ночи засиживаясь над чертежами, он подымал голову, глядя в распахнутое в тополя окно, и, задумавшись, подолгу слушал, как вкрадчиво над спящим городом перекликались на вокзалах ночные поезда. Порой гудки мешали ему, будоражили его, и отчего-то тогда вспоминалась вечереющая степь с пыльным закатом над темными стогами, и, подхваченный волнением, он бросал работу, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, уходил из дому, бродил по пустынным и тихим улицам.
Павел Георгиевич Сафонов работал на большом заводе конструктором, был известен, с годами привык к этой известности и, казалось, даже немного устал от нее, как порой устают люди, когда к ним рано приходит успех и удовлетворение. В этом году Сафонов, утомленный сложной зимней работой, был в санатории на Южном берегу Крыма. Ослепительно-солнечный юг с его острой, сухой жарой, неестественно экзотическими пальмами на бульварах, прокаленный песок пляжа, купание и процедурное лежание под теплым йодистым дуновением моря, весь санаторный режим располагали к безделью, одолевала курортная лень, и мысли в эту жару тоже были притупленные, ленивые, и хотелось быстрее в Москву, к осенним дождям, к мокрому асфальту, к блеску фонарей в лужах.
Южный экспресс, на котором Сафонов возвращался из санатория, мчал его по знакомым местам, где Павел Георгиевич родился, вырос, где он не был много лет. Утром, глядя в овлажненные окна тамбура на прохладную степь, Сафонов с какой-то грустной обостренностью вспоминал то, что уже было полузабыто: вот он, мальчишка, в грязной сатиновой рубашке, с цыпками на руках, бежит по этой ледяной от росы степи, бежит вслед за поездом неизвестно куда, и отяжелевшая от влаги трава хлещет его по коленям, приятно холодит ноги… Сколько тогда ему было лет? Порой ясно чудилось, будто вместе с Верой он идет по лунным косякам на Шахтинском холме, внятно и резко пахнет из низин полынью, и потрескавшиеся, обветренные губы Веры тоже пахнут полынью. Воспоминания возвращали его в давний прожитый (а может быть, непрожитый) мир, говорили, напоминали, что ему уже за сорок и что не так много сделано в его жизни, где давно, отмеченная прочными вехами, первая молодость прошла.
И вдруг его непреодолимо потянуло побывать в родном своем степном городке: побродить по нему, почитать афиши на заборах, увидеть старые названия улиц, узнать, что изменилось в нем за многие годы, непременно встретить знакомых школьных лет, таких далеких, словно их и не было. Ему страстно захотелось посидеть с другом юности Витькой Снегиревым где-нибудь в летнем кафе, под тентом, за холодным пивом, вспомнить то наивное, давнее и милое, что уже никогда не повторится, но что все-таки было когда-то в его жизни.
И хотя это желание победило, Павел Георгиевич с ироническим видом потер нос (в свои годы он иногда подтрунивал над собственными желаниями), вошел в купе, где все спали, подумал еще раз, уложил чемодан, взял плащ и, к удивлению заспанного проводника, бесшумно подметающего в коридоре, сошел на маленьком разъезде этим ранним августовским утром. Он сошел не на вокзале в городе, а именно здесь, чтобы дойти до города пешком.
Южный экспресс с жаркими от зари стеклами, с запыленными занавесками тронулся, полетели вдоль насыпи бумажки, поднятые ветром, и ушел быстро; дымки почти беззвучного паровоза таяли среди сиренево стекленеющего неба далеко на западе, все стихло.
Только у самой насыпи неумолчно звенели, трещали в неестественной тишине кузнечики.
Сидя на чемодане, Сафонов не без волнения выкурил папиросу, подумал: «Необычайно хорошо!» — и с наслаждением вдохнул на полную грудь зябкий и чистый, как ключевая вода, воздух. Степь, по-летнему пестрая, в этот спокойный час утра тепло и ало краснела за холмами на востоке. Там, в эту пылающую, мнилось, бесконечность пылила вдали по косогору грузовая машина, и, четко вырезанные по красному, проступали терриконики, дальние силуэты водонапорной башни, оазисы беленьких домов, острые верхушки тополей.
С насыпи Павел Георгиевич не торопясь спустился в степь, как в чашу, полную еще сырой прохлады; тугой волной обдавало горьковатым запахом полыни. И пока он выбрался на дорогу, колени его стали влажными от росы, на плащ, на брюки нацеплялись репейники, чемодан облепили мокрые лепестки.
Он шагал по дороге, приятно утопая ботинками в мягкой пыли, затем сорвал прутик с молодой липкой кожицей; по-мальчишески сбивая росу, ударил им по головке какого-то фиолетового цветка у обочины (название которого в детстве знал, но теперь забыл). Из глубины цветка неожиданно поднялся сонный золотистый шмель, весь в намокшей пыльце, и тяжело, сердито прогудел мимо.
— Ишь ты! — сказал Павел Георгиевич, провожая его веселым взглядом. — Прости, если потревожил…
Когда Сафонов вошел в родной городок, окраины встретили его длинными, через всю дорогу, тенями от старых тополей; кое-где в садах подымался синеватый самоварный дымок, ветви обогретых солнцем яблонь свешивались через заборы. Сафонов шел, помахивая прутиком, глубоко вдыхал запах садовой свежести, этот смолистый самоварный дымок — эти запахи, эти тени от тополей напоминали детство, голубятню, игры в Чапаева, сокрушительные набеги на чужие сады, — как давно это было! Да было ли?
Весь день он ходил по городу и не узнавал его. И город не узнавал Сафонова. Старинный степной этот городок был точно заново заселен, заново выстроен; комфортабельно блещущий зеркальными витринами центр его кишел пестрой, куда-то спешащей через перекрестки толпой, милиционеры, с шоколадно опаленными солнцем лицами, в белых кителях, заученно-щегольски взмахивая палочками, регулировали движение; разомлевшие, потные люди стояли на троллейбусных остановках в пятнистой тени акаций, везде продавали газированную воду, как в Москве, как на улице Горького… А раньше тут зевали от жары, лениво покрикивали краснолицые, бородатые мороженщики в передниках, похожие на дворников, и залитые зноем улицы были безлюдны, накалены, только собаки лежали в прохладе крылец, дремали, высунув языки, и в белой запыленной полыни стонали куры.
Он четыре раза не спеша проходил по той улице, где родился и где прежде стоял его низенький глинобитный домик. Теперь на этом месте был бульвар, молодой, свежий, с песчаными аллеями, исполосованный тенями, солнечными пятнами. И этот бульвар, которого никогда не было, совсем не помнил и не знал детства Павла Георгиевича, не знал, как здесь он неуклюже поцеловал у несуществующей сейчас калитки Веру, и она, странно потрогав пальцами свои губы, откинув голову, сказала с беспомощной растерянностью: «Теперь на всю жизнь, да?»
Сафонов сел на скамью, долго оглядывал бульвар с томительно замирающим сердцем. Ничего не осталось от прежнего, от его детства, ничего не осталось… И было обидно, непонятно это, будто жестоко и зло обманули его, отняли что-то у него, чего нельзя было отнимать.
Но где сейчас Витька Снегирев, где Вера? Витька — первая мальчишеская преданность, Вера, как говорят, — первая любовь, мучительная и трогательная, с записками в школе, с мягко падающим снегом на крыльцо, с первым неумелым поцелуем, который он помнил…
Павел Георгиевич посмотрел на детские коляски, на малышей в белых панамах, ползающих среди песка, на загорелого парня в безрукавке, угловатую, как подросток, девушку с веточкой акации в зубах, совсем незнакомых, медленно идущих по аллее бульвара, и поднялся, каким-то постаревшим движением перекинул плащ через руку. Он почему-то почувствовал себя экскурсантом в этом городе.
Но его вдруг потянуло на Садовую, там, на этой окраинной улице, густо заросшей деревьями, жил в том мире детства Витька Снегирев, а на углу, возле аптеки, в маленьком доме, — Вера. Он хотел что-нибудь узнать о них: «Что с ними? Как они?»
Садовая улица была прежней, седые акации вперемежку с тополями, разросшиеся вдоль забора, переплелись над ней, образовали над всей улицей зеленый темный шалаш, и мохнатыми гусеницами валялись на тротуаре тополиные сережки, как тогда, в детстве. Сафонов глядел по сторонам на эти милые с детства, затененные листвой одноэтажные дома, на слабо поблескивающие стекла летних террас, пышно увитые плющом, и жадно искал здесь старое, знакомое, неповторимое.
«Вот он, домик… Витьки Снегирева! Да, да! Дом N_5». Этот номер с фонарем едва виден был сквозь плотные ветви деревьев, и Павел Георгиевич даже удивленно улыбнулся, сдвинул шляпу на затылок. И, тут же почувствовав мгновенную нерешительность, поднялся на ступеньки старенького, скрипучего крыльца, нагретого солнцем; запахло сухим деревом.
Его встретила пожилая женщина. Он не знал ее. «Нет, Снегиревы здесь после войны не живут, уехали все. Может, запамятовала, но вроде бы они в Свердловске. Кажись, сын у них — директор завода. Два года назад в отпуск приезжал. А вы кто будете, гражданин? Сродственник им или как?»
Павел Георгиевич, слушая, снял шляпу, теребил ее в руках; наконец, поняв все, досадливо пробормотал невнятные слова: «Да, дальний родственник» — и с едким чувством горечи и какого-то обмана тихо спустился с крыльца.
Куда идти? И все-таки он не терял еще надежды найти кого-либо, узнать о ком-нибудь, он хорошо помнил, не выпускал из памяти островерхую крышу аптеки в дальнем конце улицы и рядом домик под тополями, где когда-то жила Вера.
Однако к этому дому, видневшемуся за вывеской аптеки, он подходил с такой опаской, робостью, с таким внезапно поднявшимся в нем волнением, что пришлось остановиться на углу под тополями, справиться со сбившимся дыханием. Неужели он еще любил ее? Не понимал, что владело им, женатым и семейным человеком, — возможно, мгновенное чувство острого сожаления, что все получилось как-то не так, возможно, воспоминания о тех первых ощущениях мелькнувшего давным-давно счастья.
Он вытер пот со лба, нажал кнопку звонка. И ждал, опять теребя пальцами шляпу, преодолевая неуверенность.
Постаревшая Верина мать (он тотчас узнал ее, но она не сразу узнала его: «Боже мой, Павлуша, ты ли это? Приехал, Павлик?»), нелепо суетясь и виновато извиняясь за беспорядок в комнате, усадила его на диван и стала слишком поспешно расспрашивать и одновременно говорить, что «мы слышали, все знаем, как ты далеко пошел», а он, едва понимая ее, с нетерпением ожидая, когда она кончит задавать вопросы, спросил наконец запнувшимся голосом:
— А где Вера?.. Где она?
— Ве-ера? — Она странно посмотрела на него. — Вера? — повторила она тише и отвернулась, подняла руку, точно загораживая лицо.
Ему стало душно.
— Где она? — почти шепотом повторил он.
— Разве ты не знаешь, Павлуша? Нет Веры… Нет Веры… Она ведь на войне санитаркой…
— Не может быть, — растерянно и глухо сказал Сафонов.
Потом он помнил: Верина мать, провожая его, все смотрела ему, казалось, в самые зрачки текучим, задумчивым взглядом и повторяла грустно:
— Как жаль, как жаль!.. Вы вместе росли…
Сафонов ощущал себя окончательно разбитым. Он теперь не знал, куда идти, кого искать, и совсем бесцельно зашел в летнее кафе на углу. Было жарко и все так же душно, не хотелось есть, но, когда подошел официант, он заказал две бутылки пива, долго сидел в шуме, бестолковом говоре под теневым зонтиком, устало глядя на город, весь зеленеющий акациями, южный по своей белой и солнечной красоте и почему-то чужой ему сейчас.
И было тоскливо, одиноко, досадно; и, не допив пиво, чувствуя раздражение, неудовлетворенность, он неожиданно для самого себя расплатился и не без последнего упорства пошел снова бродить по городу со слабой надеждой.
Но он так никого и не встретил. А в десятом часу вечера, вконец усталый и будто ограбленный, он направился в сторону вокзала, вышел на 1-ю Пристанционную. В тихих сумерках зажигались фонари, неподвижно зажелтели в пролете улицы, от садов резко и свежо потянуло прохладой, загорелся свет в домах, за забором на террасе заиграла радиола. По шоссе в сторону городского парка с шелестом проносились уже освещенные, как зеленые аквариумы, троллейбусы; на углу зыбко переливалась неоновыми зигзагами реклама кинотеатра.
В этом городе никто не знал его. Только Верина мать…
Павел Георгиевич подошел к троллейбусной остановке, надел плащ, поднял голову и внезапно в проеме улицы увидел свою школу — четырехэтажная, с темными окнами, она стояла, как и тогда… Она не изменилась. Она была прежней, как в детстве, как много лет назад.
Он несколько минут, не отрываясь, смотрел на темный силуэт школы, затем, точно кем-то подталкиваемый, отчаянно махнул рукой, вошел в пустынный чернеющий школьный парк… И с радостным утомлением сел под старой акацией, возле которой когда-то на переменах играли в фанты. Это бывало весной, когда земля еще приятно отдавала сыростью!.. Он ощупал скамью, погладил ствол акации и засмеялся, как будто он встретил очень давнего знакомого, до боли доброго, совсем не изменявшегося знакомого, который все знал о Павле Георгиевиче, и Павел Георгиевич все знал о нем…
Неужели он когда-то сидел за партой? Неужели когда-то, во время весенних экзаменов, был над школой глухой гром и майский ливень обрушился на город с веселой яростью первой грозы? И прошел с бурным плеском в асфальт, с шумом дождевых струй по ветвям, со звоном в водосточных трубах, с фиолетовыми над мокрыми домами молниями… И тогда хотелось бросить экзамены, бежать вместе с мальчишками под этим веселым теплым дождем и, задрав штаны, болтать ногами в парных лужах, которые еще пузырились, но в них уже отражалось посветлевшее небо.
«Да, ведь это было!» Он представил все ярко и, с волнением и любопытством опять посмотрев на темное здание школы, вдруг заметил справа, в сырой темноте парка под густыми акациями, красный огонек, пробивающийся меж ветвей. Неужели Мария Петровна?.. Здесь жила Мария Петровна, его учительница по математике, как же он сразу о ней не подумал, не вспомнил! Всегда он был ее любимцем, она пророчила ему блестящее математическое будущее…
И, вскочив со скамьи, Сафонов зашагал по аллее в глубину парка, а когда близко увидел маленький домик под деревьями, тусклый свет в окне, задернутом красной занавеской, он даже задыхался. Сколько лет они не виделись! Здесь ли она теперь? Жива ли? Что с ней? Как много было связано с этим именем «Мария Петровна»!..
И Сафонов осторожно, сдерживая дыхание, взошел на крыльцо. Он хотел постучать — дверь оказалась открытой, он вошел в неосвещенную переднюю, пахнущую керосином. Под дверью в комнату лежала щель света.
Сафонов постучал. Ответа не последовало.
Сафонов в растерянности нажал на запертую дверь и тут только понял: в доме никого не было. И тогда, усмехнувшись над самим собой, послушав, как в пустой, должно быть, комнате играло радио, Сафонов ощупью в темной передней пошел к выходу. Он задел за что-то плечом, с грохотом упало ведро. Павел Георгиевич машинально наклонился, хотел поднять это ведро и выронил шляпу, с сердцем выругавшись: «Че-ерт возьми совсем!..»
— Кто там? — послышалось за его спиной.
Павел Георгиевич выпрямился, полуобернулся. В освещенном проеме двери стояла невысокая худенькая женщина, и он сразу, еще не различив лица, узнал ее…
— Мария Петровна, — тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, — вы меня узнаете?
— Входите, — сказала она тем вежливым, строгим голосом, каким, очевидно, обращалась к родителям своих учеников, когда те приходили «поговорить».
Павел Георгиевич вошел, опустив руки, и, глядя в близоруко прищуренные глаза своей учительницы, повторил:
— Вы не узнаете? Мария Петровна, это я…
Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел ее болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала еще более тонкий, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.
— Паша Сафонов… Паша? — проговорила она почти испуганно, и Павлу Георгиевичу показалось, что лицо ее задрожало. — Садись, пожалуйста… Прости, у меня кавардак… Садись, пожалуйста, вот сюда. К столу, Паша… Ты приехал?
— Да, да, я сейчас, я сейчас! — обрадованно заговорил Сафонов, с неловкостью вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. И, вешая, не понимал, не знал, почему это он, взрослый, солидный человек, робел, краснел, как школьник, как в те годы.
Он хотел пожать Марии Петровне руку, но сдержался и не пожал, как не жмут при встрече руку матери, и сейчас же потянулся за папиросами и, вынув коробку, спросил совсем стеснительно:
— Можно?
Они сели за стол. Мария Петровна с непонятной настороженностью, с неверием, улыбаясь ему своими близорукими глазами, быстро повторяла:
— Ну вот, Паша, ты приехал… не узнать. Ты в командировку, по делам?
— Я проездом, Мария Петровна, — ответил он и не сказал, что отдыхал на юге, о чем говорить было, наверно, легкомысленно и неудобно.
— Мы сейчас с тобой чай… Подожди, подожди, мы сейчас чай. — И она встала и внезапно снова, как бы обессиленно, села, положив тонкие руки на стол, неверяще улыбнулась. — Да, да, Паша… Совсем не ожидала. Вот Паша Сафонов…
— Мария Петровна, чай не надо, — смущенно проговорил он. — Я только что поужинал…
Пить чай ему не хотелось; хотелось ему только вот так сидеть за столом, смотреть на Марию Петровну, говорить, спрашивать… Но Мария Петровна, вроде не слушая его, взяла чайник, движения ее показались ему стесненными.
— Я сейчас, Паша… Прости, что я называю тебя так. Ты ведь теперь…
Она не договорила, вышла на кухню, и тут, приходя в себя, Павел Георгиевич вздохнул освобожденно, провел ладонью по лбу, огляделся. Она была, как и до войны, одинока и жила в той же маленькой комнатке с одним окном в сад. Все было по-прежнему: стол, кровать, цветной коврик на стене, какая-то вышивка на тумбочке, широкий вместительный шкаф, набитый книгами; посреди стола — чернильница, стопка тетрадей, сбоку — красный, аккуратно отточенный карандаш. В этой комнатке он был лишь один раз. Его вызвала Мария Петровна и хмурилась, говорила с ним строго: кажется, тогда он сделал прыгающую чернильницу и поставил ее на стол преподавательнице немецкого языка. Сейчас Сафонов просто не поверил: пропасть времени лежала между прежним Пашкой и настоящим Павлом Георгиевичем, конструктором, вот в эту минуту не без смущения сидящим за этим столом.
Вошла Мария Петровна с чайником, весело сказала:
— Все готово! Ну, Паша, рассказывай о себе, что ты, как? А впрочем, я многое о тебе знаю. Из газет, статьи, книгу твою читала. Ты женился? — поспешно спросила она.
— Да, Мария Петровна, — ответил Сафонов.
Она подозрительно-ласково посмотрела на него.
— Счастлив?
— Как будто, Мария Петровна. У меня сын.
Она, точно не расслышав, сейчас же сказала:
— Ну хорошо! А как работа? Над чем работаешь?
— Над новой конструкцией, Мария Петровна.
— Ну и как? Удачно?
— Пока не знаю. Знаете что, Мария Петровна, давайте говорить о прошлом, о школе…
Мария Петровна покачала головой, проговорила задумчиво:
— Я хорошо помню ваш класс. Довоенный класс. Это были озорные, способные мальчишки. И хорошо помню твою дружбу с Витей Снегиревым.
— А помните, Мария Петровна, как вы мне ставили «плохо» по алгебре? В седьмом классе, кажется…
— Да. За то, что ты не делал домашних заданий, надеялся, что кривая вывезет. А математика прекрасно тебе давалась. Но ты был ленив.
— Мария Петровна, а помните, я устроил систему шпаргалок?
— Это то изобретение, когда шпаргалка двигалась по ниточке между партами?
— Да! — Павел Георгиевич засмеялся. — А прыгающая чернильница? Нет, сейчас бы я до такой штуки не додумался. Помню: сидел ночь, ломал голову, высчитывал мощность пружинки, чтоб чернильница подпрыгнула именно в тот момент, когда преподаватель макнет ручку.
Мария Петровна прищурилась, словно сдерживая улыбку.
— А я хорошо помню другое; как ты, Паша, стоял вот перед этим столом…
Она не договорила, налила в чашки чай, взяла ложечку, задумалась и спросила:
— Ты помнишь Мишу Шехтера?
— Ну конечно! Завидовал ему! Мы в классе зачитывали его сочинения: «Образ Татьяны», «Горе от ума». У меня ничего не получалось.
— Он стал журналистом, — медленно проговорила Мария Петровна. — Ездит по всей стране, за границу, Часто читаю его статьи. И часто вспоминаю…
— Он заезжал?
— Нет.
— Да, — сказал Сафонов. — Разлетелись… Я слышал, Витька Снегирев — директор завода на Урале. Не думал! Игнатцев Сенька — начальник главка, слышали? Я его встречал в Москве. Солидный, не узнать. А он не заезжал?
— Что? — спросила Мария Петровна и, опустив глаза, тихонько кивнула: — Ты пей чай, Паша…
— Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали еще из нашего класса? — возбужденно спросил Сафонов. — Гришу Самойлова видели? Артист. Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности? Занятный был парень.
— Я его видела только в кино, Паша.
— Я тоже. Неужели не приезжал?
Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на ее пальце неотмывшееся чернильное пятно, перевел взгляд на ее источенное лицо и с какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг ее губ, ее тонкую, слабую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого. И не знали бы другие…
— Мария Петровна, — еле слышным голосом повторил Сафонов, — Витя Снегирев, значит, не был у вас? Кажется, он в прошлом году заезжал сюда.
Она сидела, по-прежнему наклонив голову, и только замедлила движение ложечки в чашке.
— Нет, не был…
— А кто был?
— Что? Ты, пожалуйста, пей чай. Остынет.
— Мария Петровна, а интересно, кто-нибудь пишет вам? Помните, был Володя Бойков, Нина Винокурова? Боря Гмыря? Что-нибудь знаете о них?
Мария Петровна, опять не ответив, оглянулась на окно, там чернел сад, сквозь деревья пульсирующе замелькал свет проходившего троллейбуса.
— Нет, Паша, — сказала она. — Ко мне часто заходит Коля Сибирцев. Он работает на шахте. У него неудачно сложилась жизнь. Он часто заходит.
Сафонов смутно помнил Колю Сибирцева. Этот парень был, кажется, тихий, робкий, ничем не приметный, никакими особыми способностями не отличался, и Павел Георгиевич едва-едва представил его лицо.
— Плохо помню его, — пожав плечами, сказал он. — Забыл!
— Очень плохо, — не то насмешливо, не то осуждающе проговорила Мария Петровна.
Они помолчали. Но от этих последних слов «очень плохо» Сафонову стало не по себе, он понял двойной их смысл. В наступившей тишине он придвинул чашку, неловко потянулся за сахаром и увидел, что Мария Петровна ищущим, долгим взглядом смотрит на книжный шкаф. Он тоже посмотрел и заметил в первом ряду знакомый корешок своей последней книги по самолетостроению.
— Мария Петровна, — тихо и полувопросительно проговорил он.
— Что, Паша?
— У вас, Мария Петровна, моя книга? — проговорил вполголоса Сафонов и тотчас замолчал, вспомнив, что эту книгу он не присылал ей.
— Да, я читала.
Тогда он встал, вынул из шкафа свою книгу «Конструкция самолетов», полистал и, чувствуя, что лицо его начинает жарко гореть, проговорил сконфуженно, с глупой готовностью:
— Мария Петровна, я вам надпишу. Разрешите?..
Неожиданно из книги выпал маленький листок, он торопливо поднял его, ясно увидел свой портрет, вырезанный из газеты, и ошеломленно оглянулся на Марию Петровну, — она мешала ложечкой и очень быстро говорила:
— Неплохая» книга… Прочитала с интересом. А это из «Правды», Паша. Когда я увидела, я дала тебе телеграмму.
Он так же поспешно, точно скрывая нечто порочащее его, неприятное, спрятал листок в книгу и, охваченный стыдом и ненавистью к себе, теперь отчетливо и хорошо вспомнил, что он действительно получил телеграмму два года назад среди кучи других поздравительных телеграмм и не ответил на нее, хотя ответил на другие.
Сафонов неясно помнил, что написал на книге, но хорошо помнил, как они прощались: он как-то стыдливо снял свой роскошный плащ, который висел рядом с потертым пальто старой учительницы, и с непроходящим ощущением вины поклонился. Она зажгла в передней свет, вышла проводить.
Он молчал. Мария Петровна, тоже помолчав, вдруг спросила робко:
— Скажи, Паша, хоть капелька моей доли есть в твоей работе? Хоть что-нибудь…
— Мария Петровна, что вы говорите? — в замешательстве забормотал он. — Если бы не вы!..
Она посмотрела ему в глаза, сказала вздрагивающим голосом:
— Ты думаешь, я не рада? Какой гость был у меня! Ты думаешь, я не скажу об этом завтра своим ученикам?.. Иди, Паша, больших успехов тебе. Будь счастлив…
Они простились. Он быстро пошел по дорожке ночного сада. И не выдержал, оглянулся. Дверь передней была еще распахнута, и в темный парк падал желтый косяк света. Мария Петровна стояла на крыльце, и худенькая, неподвижная фигурка ее отчетливо чернела в проеме двери.
Всю дорогу до Москвы Сафонов не мог успокоиться, переживал чувство жгучего, невыносимого стыда. Он думал о Витьке Снегиреве, о Шехтере, о Самойлове — о всех, с кем долгие годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма. Но он не знал их адресов. Потом он хотел написать Марии Петровне длинное извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера ее дома.
На большой станции Сафонов, хмурый, взволнованный, вышел из вагона. Он зашел на почту и, поколебавшись, дал телеграмму на адрес школы, на имя Марии Петровны. В телеграмме этой было два слова:
«Простите нас».

Добавить комментарий

Источник

Зачетный Опарыш

2012 год

Марина Столярская запись закреплена

Другие статьи в литературном дневнике:

Текст Бондарева Ю.

Популярные сегодня пересказы

Бондарев Юрий Васильевич — «Простите нас!»

Разработка урока по литературе для 7 класса «Рассказ Ю. Бондарева «Простите нас!»

Бондарев Юрий «Простите нас!»

Добавить комментарий

Новое и интересное на сайте: