В туннеле артезианского колодца сочинение егэ проблема

Скачать в word

Сочинения по текстам ЕГЭ.

Текст по В. Солоухину

(1) Земля – космическое тело, а мы – космонавты, совершающие очень длительный полет вокруг Солнца, вместе с Солнцем по бесконечной Вселенной. (2) Система жизнеобеспечения на нашем прекрасном корабле устроена столь остроумно, что она постоянно самообновляется и таким образом обеспечивает возможность путешествовать миллиардам пассажиров в течение миллионов лет.

 (3) Трудно представить себе космонавтов, летящих на корабле через космическое пространство, сознательно разрушающих сложную и тонкую систему жизнеобеспечения, рассчитанную на длительный полет. (4) Но вот постепенно, последовательно, с изумляющей безответственностью мы эту систему жизнеобеспечения выводим из строя, отравляя реки, сводя леса, портя Мировой океан. (5) Если на маленьком космическом корабле космонавты начнут суетливо перерезать проводочки, развинчивать винтики, просверливать дырочки в обшивке, то это придется квалифицировать как самоубийство. (6)Но принципиальной разницы у маленького корабля с большим нет. (7) Вопрос только размеров и времени.

 (8) Человечество, по-моему, — это своеобразная болезнь планеты. (9)Завелись, размножаются, кишат микроскопические, в планетарном, а тем более во вселенском, масштабе существа. (10) Скапливаются они в одном месте, и тут же появляются на теле земли глубокие язвы и разные наросты. (11) Стоит только привнести капельку зловредной (с точки зрения земли и природы) культуры в зеленую шубу Леса (бригада лесорубов, один барак, два трактора) – и вот уж распространяется от этого места характерное, симптоматическое болезненное пятно. (12) Снуют, выедая недра, истощая плодородие почвы, отравляя ядовитыми отправлениями своими реки и океаны, саму атмосферу Земли.

 (13) К сожалению, столь ранимыми, как и биосфера, столь же беззащитными перед напором так называемого технического прогресса оказываются такие понятия, как тишина, возможность уединения и интимного общения человека с природой, с красотой нашей земли. (14) С одной стороны, человек, задерганный бесчеловечным ритмом современной жизни, скученностью, огромным потоком искусственной информации, отучается от духовного общения с внешним миром, с другой стороны, сам этот внешний мир приведен в такое состояние, что уже подчас не приглашает человека к духовному с ним общению.

 (15) Неизвестно, чем кончится для планеты эта оригинальная болезнь, называемая человечеством. (16) Успеет ли Земля выработать какое-нибудь противоядие?

 (По В. Солоухину)

Сочинение по тексту В. Солоухина

 Человечество – это «оригинальная болезнь», своеобразные микробы, которые разъедают продуктами своей неуемной жизнедеятельности столь глубоко продуманный и отлаженный организм — нашу планету. Проблема, поднятая в данном тексте, очень важна для современного мира. Мы губим то, от чего зависит наша жизнь, словно не понимая и не видя неразрывную связь нашу с природой- матушкой.

 Автор, сравнивая нашу планету с космическим кораблем, в котором самообновляемая система жизнеобеспечения, с болью говорит о том, что люди «выедают недра», отравляют атмосферу Земли. Так зачем же сознательно выводить её из строя?! Наша задача состоит в осознании важности проблем экологии, в понимании того, что состояние планеты и судьба человечества зависят от экологически разумного поведения людей.

 В. Солоухин прав. К сожалению, люди своей деятельностью губят и разрушают природу. Бесчисленные заводы, фабрики, комбинаты своими отходами загрязняют атмосферу, воду, почву. В людях укоренилось чисто утилитарное отношение к земле, на которой они живут. Мы стремимся извлечь неиссякаемые (как нам кажется) богатства из недр Земли, не думая о последствиях. А они уже есть! Тают льды, уменьшаются запасы пресной воды, исчезают или на грани исчезновения некоторые виды животных.

 Мы забыли о той великой эстетической силе, которую может дать нам общение с природой. Ведь она всегда была источником духовных сил человека. Недаром А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, С.А. Есенин и другие поэты восхищались красотой природы, черпали из неё вдохновение.

Текст по Д.С. Лихачеву

(1) Человек должен быть интеллигентен.

 (2) А если у него профессия не требует интеллигентности? (3) А если он не смог получить образование: так сложились обстоятельства? (4) А если окружающая среда не позволяет? (5) Если интеллигентность сделает его белой вороной среди его сослуживцев, друзей, родных, будет просто мешать его сближению с другими людьми?

 (6) Нет, нет и нет! (7) Интеллигентность нужна при всех обстоятельствах. (8)Она нужна и для окружающих, и для самого человека. (9) И вот почему.

 (10) Многие думают, что интеллигентный человек – это тот, который много читал, получил хорошее образование (и даже по преимуществу гуманитарное), много путешествовал, знает несколько языков.

 (11) А между тем можно иметь все это и быть неинтеллигентным, и можно ничем этим не обладать в большой степени, а быть все-таки внутренне интеллигентным человеком.

 (12) Лишите подлинно интеллигентного человека полностью его памяти. (13)Пусть он забыл все на свете, не будет знать классиков литературы, не будет помнить величайшие произведения искусства, забудет важнейшие исторические события. (14) Но если при этом он сохранит восприимчивость к культурным ценностям, эстетическое чутье, сможет отличить настоящие произведение искусства от грубой «штуковины», сделанной только, чтобы удивить, если он сможет восхититься красотой природы, понять характер и индивидуальность другого человека, войти в его положение, а поняв другого человека, помочь ему, не проявит грубости, равнодушия, злорадства, зависти, а оценит другого по достоинству – вот это и будет интеллигентный человек… (15) Именно такая интеллигентность очень необходима для жизни самого человека и для окружающих его людей.

 (По Д.С. Лихачеву)

Сочинение по тексту Д.С. Лихачева

 Несомненно, человек должен быть интеллигентен, даже если это будет казаться неуместным в той среде, где вращается человек. Но какова основа интеллигентности, столь необходимой нам для жизни? Д. С. Лихачёв убеждён, что сама интеллигентность зависит отнюдь не от высокого образования или знания культуры и языков, а от особого эстетического чутья, восприимчивости ко всему прекрасному, а главное — от чуткости и отзывчивости. Если человеку это свойственно, то его можно назвать интеллигентным, даже если этот человек позабудет «все на свете, не будет знать классиков литературы, не будет помнить величайшие произведения искусства, забудет важнейшие исторические события».

 Я разделяю точку зрения автора. Действительно, интеллигентность как проявление подлинного гуманизма невозможна без особой нравственной основы, непременно прочной, чтобы не дать человеку уйти в сторону, перепутать дурное с хорошим. Для этого надо не допустить проникновения в душу злорадства, зависти, равнодушия, злобы, чтобы сохранить способность понять другого человека и оценить его по его достоинству. Сама жизнь Д.С. Лихачёва тому подтверждение. Пройдя сталинские лагеря, находясь рядом с ворами, уголовниками, он остался верен себе.

 Нравственная основа не появляется в человеке просто так. Она закладывается в нем с детства, приобретается путем долгих размышлений, подчас мучительных и раздирающих душу. Но если эта основа есть, то человек может твердо стоять на ногах. Родители, классическая литература помогают детям понять, «что такое хорошо и что такое плохо»

 Человеку следует воспитывать в себе не только ум, но и душу, взращивать в себе самые лучшие качества, относится к окружающим с терпением и пониманием, а к себе — с требовательностью. Как Андрей Соколов из рассказа Шолохова «Судьба человека»» , который прошел тяжёлую школу жизни от простого шофёра до настоящего человека, способного сострадать и любить.

Текст по И.Ильину

Природа никогда не создает шума. Она учит человека величию в тишине. Молчит солнце. Беззвучно разворачивается перед нами звездное небо. Мало и редко слышим мы из «сердцевины земли». Милостиво о блаженно покоятся царственные горы. Даже море способно к «глубокой тишине». Самое великое в природе, то, что определяет и решает как таковую нашу судьбу, происходит бесшумно…

А человек шумит. Он шумит спозаранку и допоздна, преднамеренно и непреднамеренно, работая и развлекаясь. И этот шум никак не соотносится с достигаемым благодаря ему результатом. Так и хочется сказать, что шум составляет «привилегию» человека в мире, ибо все, то природа дает нашему слуху, — это таинственный и многозначительный звук, а не назойливый и пустой шум. Пораженные и захваченные, стоим мы, когда свой голос поднимает гром, вулкан или ураган, и внимаем этому голосу, который вознамерился сказать на нечто величественное. Рокот Рейнского водопада или моря, обвалы горной лавины, шепот леса, журчанье ручья, пение соловья мы слышим не как шум, а как речь или песню родственных нам, но таинственных сил. Грохот трамваев, треск и шипение фабрик , рев мотоциклов, визг тормозящих автомобилей, хлопанье кнута, отбивание косы, резкие звуки мусорных машин и, ах, так часто…рев радио – это шум, докучливый шум, так ничтожно мало значащий в духовном смысле. Шум присутствует везде, где звук мало значит или вовсе ничего не значит, где громыхание, свистение, жужжание, гудение, рев, проникая в человека, мало что дают ему. Шум – дерзкий и разочаровывающий, кичливый и пустой, самоуверенный и поверхностный, беспощадный и лживый. Можно привыкнуть к шуму, но никогда нельзя им наслаждаться. Он не таит в себе ничего духовного. Он «говорит», не имея, что сказать. Поэтому всякое плохое искусство, всякая глупая речь, всякая пустая книга – шум.

При этом шум возникает из духовного «ничто» и растворяется в духовном «ничто». Он выманивает человека из его духовного убежища, из его сосредоточенности, раздражает его, связывает, так что тот живет уже не духовной, а исключительно внешней жизнью. Говоря языком современной психологии ,он прививает человеку «экстравертную установку», ничем не возмещая ему это. Примерно так: «Приветствую тебя, человек!.. Послушай-ка! Впрочем, мне нечего тебе сказать!..»

И снова… И снова… Бедный человек подвергается нападкам и даже не может отразить нападающего: «Если тебе нечего сказать, оставь меня в покое». И чем больше человек захвачен шумом, тем привычнее для его души внимание к чисто внешнему. Благодаря шуму внешний мир становится значимым. Он оглушает человека, поглощает его. Шум, так сказать, «ослепляет» восприятие, и человек становится духовно «глух».

Шум перекрывает все: во внешнем – пение мира, откровение природы, вдохновение от космического безмолвия. Во внутреннем – возникновение слова, рождение мелодии, отдохновение души, покой разума. Потому что воистину, где нет тишины, там нет покоя. Где шумит ничтожное, там смолкает Вечное.

Робка также и муза. Как легко спугнуть ее шумом!.. Нежна ее сущность, голос ее нежен. А шум – дерзкий парень. Ничего не знает этот грубиян о таинственной изначальной мелодии, которая поднимается из колодца души, иногда вопрошая, иногда взывая, иногда вздыхая. Он вытесняет эту мелодию из земной жизни и земной музыки…

От этого бедствия я не знаю утешения. Есть только одно: побороть шум…

(По И.Ильину)

Сочинение к тексту

В тексте, предложенном для анализа , только одна, но вселенская боль гениального (именно такой эпитет ему высекло время) философа И.А.Ильина. А значит и одна (вечная!) проблема – различение духовного и бездуховного. Это приобщение (страстное!) ко всеобщему бесконечному стремлению к правде, добру и красоте, т. е. «побороть шум».

Что же делает автор, чтобы воздействовать на наш мозг, сознание, душу? Я бы назвала его обращение к современникам (да и к потомкам!) не просто раздумьем, а самым настоящим криком души, потрясенной искореженным человеком мира.

Именно отсюда его изображение шума (грохот, треск, рев, визг, свистение, жужжание, гудение) как грохот металлического рока, отключающий сознание, уродующий психику, опустошающий душу. И это, убеждает автор, не свойство отдельного человека, это примета вселенской бездуховности (даже признаки апокалипсиса). Вот откуда у современного человека столь велика тяга к развлечениям, и, я бы даже сказала, к отвлечениям («шум перекрывает все»).

Каждый абзац текста – это даже не логическая цепочка в рассуждении, это целая философия, которая прозревает душу, наполняет жизнь человеческую особым смыслом.

Так к чему же так страстно ведет нас философ (я бы даже сказала «пророк»)? Эта фраза: «Шум возникает из духовного «ничто» и растворяется в духовном «ничто», — аксиома, духовная установка. И вдруг: «От этого бедствия я не знаю утешения». И все-таки путь – «Есть только одно (утешение): побороть шум» Это и позиция, и «свет в конце туннеля», и ободряющий совет.

Боже, на какие мысли настроил автор, как о многом заставил задуматься и, может быть, совсем другими глазами заставил посмотреть на окружающий мир и оценить свое место в нем.Как я понимаю, «шум» — ведь это не только примета нашего времени (хотя написано это И.А.Ильиным в первой половине 20 века), это образ, это знаковое предупреждение. Вот и «разрывается» от дикого хохота («шума») телевизор, гудит-ревет в экстазе подросток от всепоглощающего рока. Природа не терпит пустоты – заполняет ее безликость («всякое плохое искусство, всякая глупая речь, всякая пустая книга – шум»). Пройдите по книжным рядам, «целофанированная» современная литература заполняет все (Донцова, Шилова, Хрусталева…до бесконечности…) Все на злобу дня – и уйдет вместе с ней, «со злобой», ибо (уверена!) не померкнет свет, пока жив человек.

Идите к высокому, что возвышает и облагораживает душу, к настоящему искусству, которое укрепит вашу веру в добро, правду и красоту. Идите к А.С.Пушкину – и выйдите из лабиринта затмения. Читайте – и прозреете, сумеете отличить ложное от истинного. Вникните в смысл его откровений, созданных им образов русской трагедии, где обволакивающим, путающим все выступает грозная стихия («метель»). Здесь бессчетный ряд знаковых произведений, просветляющих душу, выводящих на светлую дорогу к Храму.

Говорят, если в русской поэзии останется (после катаклизмов на Земле) только одна строка:

Буря мглою небо кроет

Вихри снежные крутя,-

то по ней смогут исчислить русскую душу.

Текст по А.И. Куприну:

(1) – До моего сведения дошло, что вы не только написали, но и отдали в печать какое-то там сочинение и читали его вчера юнкерам. (2)Правда ли это?

(3) – Так точно, господин капитан.

(4) – Потрудитесь сейчас же принести мне это произведение вашего искусства.

(5)Александров побежал к своему шкафчику.

(6) – Пожалуйте, господин капитан, – сказал юнкер, подавая листки.

(7)Дрозд сухо приказал:

(8) – Сейчас же отправляйтесь в карцер на трое суток. (9)А журналишко ваш я разорву на мелкие части и выброшу.

(10)И вот Александров в одиночном карцере – изнывающий от скуки, безделья и унижения. (11)Вчера ещё триумфатор, гордость училища, молодой, блестяще начинающий писатель, он нынче только наказанный жалкий первокурсник.

(12)Иногда, ложась на деревянные нары и глядя в высокий потолок, Александров пробовал восстановить по памяти слово за словом текст своей прекрасной сюиты. (13)И вдруг ему приходило в голову ядовитое сомнение. (14)Чем более он теперь вчитывался мысленно в рассказ, тем более находил в нём тусклые места, натяжки, ученическое напряжение, невыразительные фразы.

(15)«Но ведь в редакциях не пропускают вещей неудовлетворительных, – пробовал он себя утешить. (16) – Вот принесут какую-нибудь чужую книжку, и я отдохну, отвлекусь, и опять всё будет хорошо».

(17)Вечером сторож постучался в дверь карцера.

(18) – Вам, господин юнкер, книжку принесли.

(19)Эта книга, сильно потрёпанная, была совершенно незнакома Александрову.

(20)«“Казаки”. (21)Сочинение графа Толстого» – стояло на обложке.

(22)Начал он читать эту повесть в шесть вечера, читал всю ночь не отрываясь, а кончил уже тогда, когда утренний свет проник сквозь решётчатую дверь карцера.

(23) – Что же это такое? – шептал он, потрясённый и очарованный. (24) – Господи, что же это за великое чудо? (25)Обыкновенный человек, даже ещё и с титулом графа… и вдруг самыми простыми словами, без всяких следов выдумки взял и рассказал о том, что видел, и у него выросла несравненная, недосягаемая и совершенно простая повесть.

(26)И тут вдруг оборвался молитвенный восторг Александрова. (27)«А я-то, я. (28)Как я мог осмелиться взяться за перо, ничего в жизни не видя и не умея… (29)К чёрту! (30)Конец баловству!»

(31)Дрозд продержал Александрова вместо трёх суток только двое. (32)На третий день он сам пришёл в карцер и выпустил арестованного.

(33) – Вы знаете, – спросил он, – за что были арестованы?

(34) – Знаю, господин капитан. (35)За то, что написал самое глупое и пошлое сочинение, которое когда-либо появлялось на свет Божий.

(36) – Не согласен, – возразил Дрозд с мягкой интонацией. (37) – Но вы должны были доложить о рукописи по уставу. (38)А теперь идите в роту и, кстати, возьмите с собою ваш журнальчик. (39)Нельзя сказать, чтобы очень уж плохо было написано.

(По А.И. Куприну)

Cочинение

Каждый человек в своей жизни видит для себя определённую цель и дело, которому он бы посвятил свою жизнь. Но человек, как существо социальное, зависит от другого человека. И часто люди принимают за идеалы чужие ценности, которые несут в себе, как положительный, так и отрицательный характер.

 Одна из главных тем, затрагивающаяся в тексте – это проблема истинных и ложных ценностей. На протяжении многих времён высокая цель и служение идеалам позволяли человеку раскрыть заложенные в нем силы. А служить делу жизни, не поддаваясь внешним негативным воздействиям — вот главная цель человека.

 Автор убеждён, что любой человек, который любит и знает своё дело, может создать абсолютно недосягаемую и одновременно настолько простую и жизненную вещь. А.И.. Куприн подтверждает это, вводя в свой текст сочинение графа Толстого «Казаки», которое позволило Александрову взглянуть на мир совершено по-другому. Я полностью солидарна с мнением автора, ведь многие вещи, окружающие нас и кажущиеся нам слишком сложными, на самом деле оказываются неимоверно простыми и понятными. Ведь единственное, что нужно – это понять смысл, раскрыть идею, а потом и последовать за ней.

 Идею верности своим ценностям можно увидеть в поступке Жанны Д’Арк. 75 лет Франция вела безуспешную войну с английскими захватчиками. Жанна поверила, что именно ей суждено спасти Францию. Молодая крестьянка уговорила короля дать ей небольшой отряд и смогла сделать то, что не уда¬валось умнейшим военачальникам: она зажгла своей неисто¬вой верой людей. После многих лет позорных поражений фран¬цузы, наконец, смогли победить захватчиков.

 Примером человека, хранившим верность своему призванию, поистине является итальянский поэт и философ Д. Бру¬но. Восемь лет он провел в застенках инквизиции. От него требовали, чтобы он от¬рекся от своих убеждений, и обещали за это сохранить ему жизнь. Но Джордано Бруно не стал торговать своей правдой, своей верой.

 Когда размышляешь над этими фактами, то понимаешь как важно, чтобы человеком руководила цель. И именно ценности являются фундаментом, опорой для дальнейшего продвижения.

Текст (С.Соловейчик):

(1) Даже самые развитые люди, я заметил, глубоко убеждены в том, что жить духовной жизнью — значит ходить в театры, читать книги, спорить о смысле жизни. (2) Но вот в «Пророке»:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился…

(3) Чего же не хватало пушкинскому герою — споров, театров и выставок? (4) Что это значит — духовная жажда?

(5) Духовность не то, что культура поведения или образованность. (6) Огромное количество людей, не имея образования, обладает высочайшей силой духа. (7) Интеллигентность — не образованность, а духовность. (8) Отчего самые тонкие ценители искусства бывают порой негодными людьми? (9) Да потому, что чтение книг, посещение театров и музеев не есть духовная жизнь. (10) Духовная жизнь человека — это его собственное стремление к высокому, и тогда книга или театр волнуют его, потому что отвечают его стремлениям. (11) В произведениях искусства духовный человек ищет собеседника, союзника — ему искусство нужно для поддержания собственного духа, для укрепления собственной веры в добро, правду, красоту. (12) Когда же дух человека низок, то в театре и кино он лишь развлекается, убивает время, даже если он является ценителем искусства. (13) Точно так же может быть бездуховным и само искусство — все признаки таланта налицо, но нет стремления к правде и добру, и, значит, нет искусства, потому что искусство всегда духоподъёмно, в этом его назначение.

(14) Бывает и обратное: есть добрые, способные любить и надеяться люди, которые не знали в детстве и в юности высших духовных стремлений, не встречались с ними. (15) Такие люди не нарушают моральных законов, но бездуховность их сразу видна. (16) Добрый и работящий человек, но не мучается его душа, не может, не хочет он выйти за круг бытовых забот.

(17) Чего жаждет человек, когда у него духовное томление? (18) Обычно желания делят на высокие и низкие, добрые и дурные. (19) Но разделим их по иному принципу: на конечные и бесконечные. (20) Конечные желания могут быть осуществлены к такому-то числу; это желания приобрести, получить, достичь, стать… (21) Но никогда не исполнятся полностью, не исчерпают себя желания бесконечные — назовём их стремлениями: “священный сердца жар, к высокому стремленье” (Пушкин). (22) Бесконечно стремление к добру, неутолима жажда правды, ненасытен голод по красоте…

(С.Соловейчик)

Сочинение

«Величие души должно быть свойством всех людей», — утверждал римский философ-стоик Сенека. В самом деле, ничто не может быть более значимо для человека, чем достижение им подлинных духовных высот. Это заметил и С. Соловейчик, который в своей статье поднимает проблему истинного содержания понятия духовности.

Соловейчик, рассуждая над этой проблемой, использует вопросно-ответную форму изложения, тем самым прямо обозначая свою позицию.

По мнению автора, духовность – это не только наличие у человека качественного образования и хороших манер. В первую очередь, духовность должна проявляться в стремлении к прекрасному, поиске истины, постоянной работе над своим внутренним миром. Автор стремится донести до читателя мысль о том, что подлинное духовное развитие не имеет временных рамок, не может являться конечной целью человека, а должно сопровождать его на протяжении всей жизни. «Бесконечно стремление к добру, неутомима жажда правды, ненасытен голод по красоте» — в этих словах, по-моему, отражена идея текста.

Я полностью разделяю позицию автора о том, что человеку нужно заботиться не только о внешних проявлениях своей культуры, но и о своем духовном облике.

Моя точка зрения находит подтверждение на примере героини рассказа А.П. Чехова «Попрыгунья». Ольга Ивановна, несмотря на стремление к развитию своих способностей, заботе о внешнем облике, желание окружить себя талантливыми людьми, забывает о самом важном, что должно быть у человека – о своей духовности. Поэтому и её картины, и отношения с другими людьми лишены подлинной духовной глубины и ценности. Самого же главного человека в своей жизни, чувства которого к ней были искренними, преисполненными добротой и чуткостью, она так и не разглядела.

Ещё одним примером духовной деградации может послужить Николай Иваныч из рассказа Чехова «Крыжовник». В погоне за мечтой о покупке собственного имения, он забывает о внутреннем развитии. Все его поступки, все мысли были подчинены этой материальной цели. В результате, добрый и кроткий человек опустился, превратившись в наглого и самоуверенного «барина».

Человека всегда будет интересовать то, какое впечатление он производит на окружающих, достаточно ли он образован, хороши ли его манеры. Однако, следя за своей внешностью и поведением, ни в коем случае нельзя забывать о развитии своих душевных качеств.

Текст:

(1) Мы говорим иногда о других людях: «Ограниченный человек». (2) Но что может значить это определение? (3) Каждый человек ограничен в своих знаниях или в своём представлении о мире. (4) Ограничено и человечество в целом.

(5) Вообразите горняка, который в угольном пласте разработал вокруг себя некоторое пространство, окружённое толщами непроницаемого чёрного камня. (6) Вот его ограниченность. (7) Каждый человек в незримом, но тем не менее непроглядном пласте мира и жизни разработал вокруг себя некоторое пространство знаний. (8) Он находится как бы в капсуле, окружённой безграничным, загадочным миром. (9) «Капсулы» разные по размерам, потому что один знает больше, а другой меньше. (10) Человек, прочитавший сто книг, самонадеянно говорит о том, кто прочитал двадцать книг: «Ограниченный человек». (11) Но что он скажет тому, кто прочитал тысячу? (12) И нет, я думаю, человека, который прочитал бы все книги.

(13) Несколько веков тому назад, когда информационная сторона человеческих знаний была не столь обширна, встречались учёные мужи, «капсула» которых приближалась к «капсуле» всего человечества и, может быть, даже совпадала с ней: Аристотель, Архимед, Леонардо да Винчи… (14) Теперь такого мудреца, который знал бы столько же, сколько знает человечество как таковое, найти нельзя. (15) Следовательно, про каждого можно сказать, что он ограниченный человек. (16) Но очень важно разделять знания и представления. (17) Чтобы пояснить свою мысль, возвращаюсь к нашему горняку в каменноугольном пласте.

(18) Допустим условно и теоретически, что некоторые из горняков родились там, под землёй, но ни разу не вылезали наружу. (19) Не читали книг, не имеют никакой информации, никакого представления о внешнем, запредельном (находящемся за пределами их забоя) мире. (20) Вот он выработал вокруг себя довольно обширное пространство и обитает в нём, думая, что мир ограничен его забоем. (21) Под землёй же работает и другой, менее опытный горняк, у которого выработанное пространство меньше. (22) То есть он более ограничен своим забоем, но зато имеет представление о внешнем, наземном мире: он купался в Чёрном море, летал на самолёте, рвал цветы… (23) Спрашивается, кто же из них двоих более ограничен?

(24) То есть я хочу сказать, что можно встретить учёного человека с большими конкретными знаниями и вскоре убедиться, что он очень, в сущности, ограниченный человек. (25) И можно встретить человека, не вооружённого целым арсеналом точных знаний, но с широтой и ясностью представлений о внешнем мире.

Сочинение

Кто же он, ограниченный человек? Кого можно назвать таковым?

С примером автора о горняках я не согласна, потому что трудно сказать, о чем думает горняк, родившийся в глубине, и о чем думает горняк, вылезавший из нее. Вполне возможно, что если первому горняку дать возможность подняться на землю он узнает намного больше чем первый. Тем самым второй станет ограниченным человеком.

Люди разные, у каждого свое пространство, своя «капсула».

«Ограниченный человек» можно понимать по-разному. В буквальном смысле это человек чем то ограниченный: пространством, правилами и т.д. Также его можно понимать как культурно ограниченный. То есть незнающий элементарных правил, известных композиторов и писателей. Но даже знающий все это человек может быть ограниченным. Вспомним «Евгения Онегина» А.С.Пушкина. Главный герой был светским человеком, знал последние веяния моды, литературы, музыки. Но относился ко всему этому как к развлечению. Вот та самая ограниченность всезнающего человека.

Мало знать. Нужно понимать. Взять, к примеру, великого физика Исаака Ньютона. Он стал основателем классической, корпускулярной физики, в которую входит множество тем: от механики до оптики. Кроме этого он много читал, писал стихи и был приближен к властям. Вот кого точно «ограниченным человеком» не назовешь.

Среди современных знаменитостей много ограниченных людей. Редки случаи, когда человек, увлеченный одним делом, не забывает про окружающий его мир и людей

Сочинение ЕГЭ 2022 на 25 баллов по тексту В.П. Катаева о героизме: «Солдаты, расположившиеся вокруг своей пушки, были заняты каждый своим делом«.

Кого можно назвать настоящим героем? На этот вопрос в своем тексте отвечает В.П. Катаев – русский советский писатель, поэт, киносценарист и драматург.

Раскрывая данную проблему, автор рассказывает нам о наводчике Ковалеве. В мирное время мужчина был «заведующим большой птицеводческой фермой» и на «фронт мог не идти», однако «в первый же день войны записался добровольцем». Писатель обращает наше внимание на искренне желание Ковалева служить Родине. Он готов защищать родную землю и делает это осознанно, ведь идет на фронт добровольно.

Далее В.П. Катаев описывает артиллериста в «минуту опасности». «Он не отступал ни на шаг», «стрелял… до последнего патрона и кидал «одну за другой гранаты», пока враг не отступал. Автор показывает самопожертвование наводчика, его стремление сделать все возможное для защиты Отчизны. Ковалев «страстно, но очень спокойно любил Родину и ненавидел всех ее врагов». Теплые и искренние чувства придавали ему сил, и мужчина храбро и уверенно шел в бой.

По мере повествования автор детализирует образ наводчика, раскрывает его чувства. Благодаря дополняющим друг друга примерам, читатель осознает, кто такой настоящий герой и кого можно так назвать.

Да, какая глубокая мысль заложена в тексте В.П. Катаева! Писатель убежден, что «только сознательная и страстная любовь к Родине может сделать из храбреца героя», истинного патриота, который не жалеет своей жизни для Родины и готов бороться за нее самозабвенно.

Я согласна с позицией автора и считаю, что герою ничего не страшно отдать во имя защиты своей страны. Доказательством моей точки зрения может послужить пример из художественной литературы. Л.Н. Толстой в романе-эпопее «Война и мир» вложил в образ Андрея Болконского героизм, самопожертвование и великую любовь к Родине. Князь храбро сражался в битве при Аустерлице и был готов отдать жизнь за Отчизну.

Таким образом, герой – это волевой, сильный человек, который любит свою Родину и изо всех сил стремится помочь ей в минуту опасности. Именно таким можно назвать наводчика Ковалева.

Автор сочинения: Александра Ляпина

Сочинение 1

  Какого человека можно назвать настоящим героем? Вот вопрос, который ставит в тексте В. П. Катаев.

 Рассуждая над проблемой, автор рассказывает об артиллеристе Ковалёве, чья наружность меньше всего отвечала «представлению о лихом солдате, Герое Советского Союза, лучшем наводчике фронта». В глазах юного солдата Вани он принадлежал к категории «дедушек». Но, несмотря на это, Ковалев, будучи непросто выдающимся, но и гениальным наводчиком со времен Первой мировой войны, в первые же дни битвы пошёл добровольцем на фронт. На поле боя воин доказал, что, даже спустя четверть века, он не только не разучился своему делу, а наоборот, только больше «окреп» в артиллерийском искусстве. Солдат проявлял мастерство во время боя, показывая себя «знатоком своего дела» и настоящим «виртуозом». Во время сражения герой  со знанием дела «выкатывал пушку на открытую позицию и под градом пуль спокойно, точно и вместе с тем с необыкновенной быстротой бил картечью по немецким танкам». Автор подчеркивает, что на войне недостаточно иметь одно лишь искусство, так как оно непременно должно переплетаться с беззаветным мужеством. Именно такими качествами обладал наводчик Ковалёв,  отличавшийся легендарной храбростью.

Два примера-иллюстрации, построенные на приеме конкретизации, доказывают, что именно такие храбрецы, как описанный Катаевым солдат, становятся героями, благодаря «сознательной и страстной» любви к своей Отчизне.

Авторскую позицию определить довольно просто: подлинным героем считается профессионал своего дела, бесстрашный воин, горячо любящий свою Родину.

Я согласна с позицией В. П. Катаева: действительно, настоящий доблестный солдат обычно скромен и неприметен, но в трудную минуту боя он всегда проявляет неслыханное мужество и отвагу. Облик наводчика Ковалева напомнил мне маленького капитана Тушина, героя романа Л. Н. Толстого «Война и мир». Отбиваясь от навалившихся французов, капитан чувствовал себя уверенно: «…требовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку… выбегал вперед и из-под маленькой ручки смотрел на французов:

— Круши, ребята! — приговаривал он и сам подхватывал орудия за колеса и вывинчивал винты».

 Интересно, что вражеское войско Тушин представлял крошечными муравьями, а себя — «огромного роста, мощным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра».  

Таким образом, настоящим героем можно назвать человека, который является не только мастером своего дела, но и храбрецом.

Руслана

Сочинение 2

Кто был истинным героем и мастером своего дела в годы Великой Отечественной войны? Вот проблема, которую ставит В.П.Катаев в тексте.

Автор рассказывает о простом наводчике Ковалёве, который, во-первых, был “легендарно храбр”: «Вместе со своим расчётом он выкатывал пушку на открытую позицию и под градом пуль спокойно, точно и вместе с тем с необыкновенной быстротой бил картечью по немецким цепям или бронебойными снарядами — по немецким танкам».

Во-вторых, по словам писателя, Ковалев был хорошим наводчиком: «Бывают наводчики талантливые. Бывают выдающиеся. Он был наводчик гениальный». И все потому, что работа Ковалева « при орудии была высочайшей степенью искусства».

Два примера-иллюстрации, конкретизирующие друг друга, помогают понять, что такие простые солдаты, как Ковалёв, и были «истинными героями и мастерами своего дела». В этом, на мой взгляд, и состоит позиция автора.

Я согласен с мнением В.П.Катаева. Действительно, казалось бы, обыкновенные воины в ходе сражений проявляли мастерство и храбрость, подобно герою Л.Н.Толстого («Война и мир») капитану Тушину.

Таким образом, наводчик Ковалёв был гением артиллерии и смельчаком, защищавшим  родную землю.

Антон

3 вариант

Кого можно считать истинным героем? Вот проблема, которую ставит в тексте В.П.Катаев.

Рассуждая над поставленным вопросом, автор знакомит нас с наводчиком Ковалёвым, поведением которого писатель явно восхищается. Во-первых, он описывает, как наводчик вместе со своим расчётом  « выкатывал пушку на открытую позицию и под градом пуль спокойно, точно и вместе с тем с необыкновенной быстротой бил картечью по немецким цепям». Вот оно, «беззаветное мужество»!

Во-вторых, автор говорит, что в минуту опасности наводчик преображался. И все потому, что « в нём загорался холодный огонь ярости. Он не отступал ни на шаг. Он стрелял из своего орудия до последнего патрона. А выстрелив последний патрон, он ложился рядом со своим орудием и продолжал стрелять из автомата». Стрелял до тех пор, пока немцы не отступали.

Два примера-иллюстрации, конкретизируя друг друга, помогают автору создать образ  воина,  сознательная и страстная любовь которого к Родине  сделала « из храбреца героя». В этом, на мой взгляд, и состоит позиция автора.

Я согласна с точкой зрения В.П.Катаева: действительно, героем человека делают ни слова, а его поступки. Поведение наводчика Ковалева, бесстрашно сражавшегося с фашистами, стрелявшего на поле боя до последнего снаряда и до последнего патрона,  — доказательство этому!

Таким образом, истинный герой обладает такими качествами, как сила духа, самоотверженность, мужество и, несомненно, любовь к Родине.

Полина

Сочинение 4

Каждый человек должен находиться на своем месте. Вот проблема, которую ставит в тексте В.П.Катаев.

Автор раскрывает ее, повествуя о наводчике Ковалеве, который был настоящим знатоком своего дела на войне, потому что «его работа при орудии была высочайшей степенью искусства». Так, в очередном бою «…он выкатывал пушку на открытую позицию и под градом пуль спокойно, точно и вместе с тем с необыкновенной быстротой бил картечью по немецким цепям…». В минуту опасности Ковалев преображался: «В нём загорался холодный огонь ярости», боец « стрелял из своего орудия до последнего патрона. А выстрелив последний патрон, он ложился рядом со своим орудием и продолжал стрелять из автомата». Вот он, человек на своем месте в бою!

Два примера-иллюстрации, построенные на основе причинно-следственных отношений, помогают автору доказать читателю, что на войне особую важность имеют люди, знающие свое дело.

Позицию автора определить не сложно: каждый человек должен заниматься тем, что он у него хорошо получается, особенно на войне!

Я согласна с точкой зрения В.П.Катаева: Ковалев находится на своем месте в эту военную пору, именно поэтому он говорит: «Наводчик — это моё настоящее дело».

Таким образом,  если человек находится на своем месте, то он  будет бить врага по-настоящему, искусно, не жалея себя.

Настя

             Текст В.П.Катаева

 (3)Живя с разведчиками и наблюдая поле боя с разных сторон, Ваня привык видеть войну широко и разнообразно. (4)Он привык видеть дороги, леса, болота, мосты, ползущие танки, перебегающую пехоту, минёров, конницу, накапливающуюся в балках .

(5)3десь, на батарее, тоже была война, но война, ограниченная маленьким кусочком земли, на котором ничего не было видно, кроме орудийного хозяйства (даже соседних пушек не было видно), ёлочек маскировки и склона холма, близко обрезанного серым осенним небом. (6)А что было там, дальше, за гребнем этого холма, Ваня уже не знал, хотя именно оттуда время от времени слышались звуки перестрелки.

(7)Ваня стоял у колеса орудия, которое было одной с ним вышины, и рассматривал бумажку, наклеенную на косой орудийный щит. (8)На этой бумажке были крупно написаны тушью какие-то номера и цифры, которые мальчик безуспешно старался прочесть и понять.

— (9)Ну, Ванюша, нравится наше орудие? — услышал он за собой густой, добродушный бас.

(10)Мальчик обернулся и увидел наводчика   Ковалёва.

— (11)Так точно, товарищ Ковалёв, очень нравится, — быстро ответил Ваня и, вытянувшись в струнку, отдал честь.

(12)Видно, урок капитана Енакиева не прошёл зря. (13)Теперь, обращаясь к старшему, Ваня всегда вытягивался в струнку и на вопросы отвечал бодро, с весёлой готовностью. (14)А перед наводчиком Ковалёвым он даже переусердствовал. (15)Он как взял под козырёк, так и забыл опустить руку.

— (16)Ладно, опусти руку. (17)Вольно, — сказал Ковалёв, с удовольствием оглядывая ладную фигурку маленького солдатика.

(18) Наружностью своей Ковалёв меньше всего отвечал представлению о лихом солдате, Герое Советского Союза, лучшем наводчике фронта.

(19) Прежде всего, он был не молод. (20)В представлении мальчика он был уже не «дяденька», а, скорее, принадлежал к категории «дедушек». (21)До войны он был заведующим большой птицеводческой фермой. (22)На фронт он мог не идти. (23)Но в первый же день войны он записался добровольцем.

(24)Во время Первой мировой войны он служил в артиллерии и уже тогда считался выдающимся наводчиком. (25)Вот почему и в эту войну он попросился в артиллерию наводчиком. (26)Сначала в батарее к нему относились с недоверием — уж слишком у него была добродушная, сугубо гражданская внешность. (27)Однако в первом же бою он показал себя таким знатоком своего дела, таким виртуозом, что всякое недоверие кончилось раз и навсегда.

(28)Его работа при орудии была высочайшей степенью искусства. (29)Бывают наводчики хорошие, способные. (30)Бывают наводчики талантливые. (31)Бывают выдающиеся. (32)Он был наводчик гениальный. (33)И самое удивительное заключалось в том, что за четверть века, которые прошли между двумя мировыми войнами, он не только не разучился своему искусству, но как-то ещё больше в нём окреп. (34)Новая война поставила артиллерии много новых задач. (35)Она открыла в старом наводчике Ковалёве качества, которые в прежней войне не могли проявиться в полном блеске. (36)Он не имел соперника в стрельбе прямой наводкой.

(37) Вместе со своим расчётом он выкатывал пушку на открытую позицию и под градом пуль спокойно, точно и вместе с тем с необыкновенной быстротой бил картечью по немецким цепям или бронебойными снарядами — по немецким танкам.

(38) 3десь уже мало было одного искусства, как бы высоко оно ни стояло.

(39)3десь требовалось беззаветное мужество. (40)И оно было. (41)Несмотря на свою ничем не замечательную гражданскую внешность, Ковалёв был легендарно храбр.

(42)В минуту опасности он преображался. (43)В нём загорался холодный огонь ярости. (44)Он не отступал ни на шаг. (45)Он стрелял из своего орудия до последнего патрона. (46)А выстрелив последний патрон, он ложился рядом со своим орудием и продолжал стрелять из автомата. (47)Расстреляв все диски, он спокойно подтаскивал к себе ящики с ручными гранатами и, прищурившись, кидал их одну за другой, пока немцы не отступали.

(48)Среди людей часто попадаются храбрецы. (49)Но только сознательная и страстная любовь к Родине может сделать из храбреца героя. (50)Ковалёв был истинный герой.

(51) Он страстно, но очень спокойно любил Родину и ненавидел всех её врагов.

(52) А с немцами у него были особые счёты. (53)В шестнадцатом году они отравили его удушливыми газами. (54)И с тех пор Ковалёв всегда немного покашливал. (55)О немецких вояках он говорил коротко:

— С ними у нас может быть только один разговор — беглым огнём. (56)Другого они не понимают.

(57)Трое его сыновей были в армии. (58)Один из них уже был убит. (59)Жена Ковалёва, по профессии врач, тоже была в армии. (60)Дома никого не осталось. (61)Его домом была армия.

(62)Несколько раз командование пыталось выдвинуть Ковалёва на более высокую должность. (63)Но каждый раз Ковалёв просил оставить его наводчиком и не разлучать с орудием.

— (64)Наводчик — это моё настоящее дело, — говорил Ковалёв, — с другой работой я так хорошо не справлюсь. (65)Уж вы мне поверьте. (66)3а чинами я не гонюсь. (67)Тогда был наводчиком и теперь до конца войны хочу быть наводчиком. (68)А для командира я уже не гожусь. (69)Стар. (70)Надо молодым давать дорогу. (71)Покорнейше вас прошу.

(72)В конце концов его оставили в покое. (73)Впрочем, может быть, Ковалёв был прав: каждый человек хорош на своём месте. (74)И, в конце концов, для пользы службы лучше иметь выдающегося наводчика, чем посредственного командира взвода.

 (75)Всё это было Ване известно, и он с робостью и уважением смотрел на знаменитого Ковалёва.

 (По В. П. Катаеву)

Дышать было нечем. Воздуха было мало. Я знал, что его качают особенным аппаратом (Рутта) на мостовой Николо-Воробинского переулка, но не ведал, много ли еще идти вперед для того, чтобы дойти до устья благодетельной трубы.

Вдали, откуда-то из преисподней, послышались неясные глухие голоса. Они звучали так, как будто люди говорили, плотно зажавши рот руками. Среди нас отдавалось эхо этих голосов. На душе стало как-то веселее. Почувствовалось, что мы не одни в этом подземелье, что есть еще живые существа, еще люди. Раздавались мерные, глухие удары.

Блеснули еще две звездочки, но еще тусклее. Значит, впереди еще меньше кислорода, дышать будет еще труднее. Наконец, как в тумане, показалась желтая стена, около которой стояли и копошились темные человеческие фигуры.

Это были рабочие.

Почва под ногами менялась, то выступала из воды, то снова погружалась в нее. Местами бревна расступались и открывали зиявшее отверстие — лагунку, в которую прятались рабочие при взрыве динамитом твердой породы. Это западня.

Не успел я заглянуть в нее, как до меня донеслось:

— Ставь патроны. Эй, кто там, ступай в западню, сейчас подпалим…

— Вот сюда, — торопливо толкнул меня в западню мой проводник.

Рабочие зажгли фитили и побежали к западне, тяжело хлопая по воде. Мы все плотно прижались к стене, а один стал закрывать отверстие деревянной ставней. До нас доносился сухой треск горящих фитилей.

Я из любопытства немного отодвинул ставню и просунул голову, но рабочий быстро отодвинул меня назад.

— Куда суешься — убьет! Во какие сахары полетят.

Не успел он вымолвить, как раздался страшный треск, за ним другой, потом третий, затем оглушительный грохот каких-то сталкивавшихся масс, — и мимо нас пролетела целая груда осколков и глыб.

Динамит сделал свое дело.

Сильным ударом камня вышибло нашу ставню и отбросило ее на середину туннеля.

Мы вышли из западни. И без того душный воздух был теперь наполнен густыми клубами динамитных паров и пылью. Лампы погасли. Мы очутились в полном мраке. Выйдя из западни, мы ощутили только одно — глубокую, густую темь. Эта темь была так густа, что осенняя ночь в сравнении с ней казалась сумерками. Дышалось тяжело. Ощупью, по колено в воде, стараясь не сбиться с деревянной настилки, мы пошли к камере, Я попробовал зажечь спичку, но она погасла. Пришлось ожидать, пока вентилятор очистит воздух.

Мина была взорвана.

Человеческий гений и труд завоевали еще один шаг…

Таково было дело в июле.

Теперь, в декабре, подземная галерея представляет совсем иной вид. Работы окончены, и из-под земли широким столбом из железной трубы льется чистая, прозрачная, как кристалл, вода и по желобам стекает в Яузу. Количество воды не только оправдало, но даже превзошло ожидания: из недр земли ежедневно вытекает на божий свет двести шестьдесят тысяч ведер.

Темная галерея утратила свой прежний мрачный вид. Запах динамита и копоти едва заметен. Стены стали менее скользкими и слизистыми, рельсы сняты и заменены ровным, гладким полом, занимающим большую половину штольни. Другая половина занята желобами. Нижний желоб, высеченный в камне, отводит артезианскую и грунтовую воду в реку, а верхний, меньший, с избытком снабжает чистой водою резервуар, помещенный у начала штольни. В резервуар опущен насос, выходящий на поверхность земли и предоставленный в распоряжение публики.

Самое место выхода воды из труб при известном освещении представляет прелестную картину: вода поднимается прозрачным столбом и концентрическим водопадом падает в ящик, выложенный свинцом. Вторая труба артезианского колодца, идущая вверх, служит вентилятором.

Тридцатимесячная работа гномов кончилась и увенчалась полным успехом.

Неведомо для мира копались они под землей на тринадцатисаженной глубине, редко видя солнечный свет, редко дыша чистым воздухом. Удары их молотков и грохот взрывов не были слышны на земле, и очень немногие знали об их работе.

Пройдут года, вода будет течь обильной струей, но вряд ли кому придет в голову желание узнать, каких трудов и усилий стоило добыть ее из камня…

Ничтожные гномы сделали, однако, свое дело.

1884 г. Москва

II

ПОЛЧАСА В КАТАКОМБАХ

Неглинка — это арестованная в подземной темнице река, когда-то катившая свои светлые струи среди густых дремучих лесов, а потом среди возникающей столицы в такую же чистую, но более широкую Москву-реку.

Но века шли, столица развивалась все более и более, и вместе с тем все более и более зеленели струи чистой Неглинки, сделавшейся мало-помалу такою же клоакой, какою теперь мы видим сестру Неглинки — Яузу.

Наконец, Неглинка из ключевой речки сделалась местом отброса всех нечистот столицы и уже заражала окружающий воздух.

За то ее лишили этого воздуха и заключили в темницу. По руслу ее, на протяжении трех верст, от так называемой Самотеки до впадения в Москву-реку, настлали в два ряда деревянный пол, утвержденный на глубоко вбитых в дно сваях, и покрыли речку толстым каменным сводом.

С тех пор побежали почерневшие струи Неглинки, смешавшиеся с нечистотами, не видя света божьего, до самой реки.

И она стала мстить столице за свое заточение. Она, когда полили дожди, перестала принимать в себя воду, и обширные озера образовались на улицах, затопляя жилье бедняков — подвалы.

Пришлось принять против упорства Неглинки серьезные меры, и нашлись инженеры, взявшиеся за это дело.

В 1886 году, осенью, было приступлено к работам.

В это время мне вздумалось осмотреть эту реку-заточницу, эти ужасные подземные катакомбы.

Тогда только что приступили к работам по постройке канала.

Двое рабочих подняли на улице железную решетку колодца, в который стекают вода и нечистоты с улиц. Образовалось глубокое, четырехугольное, с каменными, покрытыми грязью стенами отверстие, настолько узкое, что с трудом в него можно было опуститься. Туда спустили длинную лестницу. Один из рабочих зажег бензиновую лампочку и, держа ее в одной руке, а другой придерживаясь за лестницу, начал спускаться.

Из отверстия валил зловонный пар. Рабочий спустился. Послышалось внизу глухое падение тяжелого тела в воду и затем голос, как из склепа:

— Что же, лезь, что ли!

Это относилось ко мне. Я подтянул выше мои охотничьи сапоги, застегнул на все пуговицы кожаный пиджак и стал опускаться.

Локти и плечи задевали за стенки трубы. Руками приходилось крепко держаться за грязные ступени отвесно стоящей качающейся лестницы, поддерживаемой, впрочем, сверху рабочим, остававшимся наверху.

С каждым шагом вниз зловоние становилось все сильнее и сильнее. Становилось жутко.

Наконец, послышался подо мной шум воды и хлюпанье.

Я посмотрел наверх. Мне виден был только четырехугольник голубого, яркого неба и улыбающееся лицо рабочего, державшего лестницу.

Холодная, до кости пронизывающая сырость охватила меня. Наконец, я спустился на последнюю ступень и, осторожно опуская ногу, почувствовал, как о носок сапога зашуршала струя воды…

— Опускайся смелей; становись, неглубоко тутотка! — глухо, гробовым голосом сказал мне рабочий.

Я встал на дно, и холодная сырость воды, бившейся о мои колени, проникла сквозь сапоги.

— Лампочка погасла, нет ли спички, я подмочил свои, — опять из глубины тьмы заговорил невидимый голос.

Спичек у меня не оказалось, рабочий вновь полез наверх за ними. Я остался совершенно один в этом дальнем склепе и прошел, по колено в бурлящей воде, шагов десять.

Остановился. Кругом меня был страшный подземный мрак, свойственный могилам. Мрак непроницаемый, полнейшее отсутствие солнечного света. Я повертывал голову во все стороны, но глаз мой ничего не различал. Я задел обо что-то головой, поднял руку и нащупал мокрый, холодный, бородавчатый, покрытый слизью каменный свод — и нервно отдернул руку… Даже страшно стало.

Тихо было, только внизу журчала вода. Каждая секунда ожидания рабочего с огнем мне казалась вечностью. Я еще подвинулся вперед и услышал шум, похожий на гул водопада. Действительно, как раз рядом со мной гудел водопад, рассыпавшийся миллионами грязных брызг, едва освещенных бледно-желтоватым светом из отверстия уличной трубы.

Это оказался сток нечистот и воды с улицы.

За шумом водопада я не слыхал, как ко мне подошел рабочий и ткнул меня в спину.

НЕУДАЧНИК

– Вы, батенька мой, зачем пожаловали? – Этими словами в прихожей классической гимназии остановил инспектор Тыква входившего гимназиста Корпелкина.

– Как куда? В классы, Евдоким Леонидович!

– Зачем это?

– Как зачем? На переэкзаменовку!

– Поздно-с! Вчера совет вас исключил, переэкзаменовка вам не разрешена, можете завтра прийти за получением бумаг…

– Как? Почему не разрешена переэкзаменовка? Ведь у меня только одна двойка и то из латинского… Отчего же Куропаткина и Субботина вчера переэкзаменовали? У них по две двойки…

– Не знаю-с, завтра получите бумаги.

Корпелкин вышел. Слезы и злость душили его.

– Господи, да что же я за несчастный такой? Из-за пустой двойки… И почему это других допустили до переэкзаменовки, а меня нет? А я имел больше права, у меня одна двойка… да за что же, за что!

На другой день ему были выданы из гимназии бумаги.

* * *

Прошло около пяти лет после этого случая. Корпелкин, сын бедных родителей, жил дома, перебиваясь кой-как дешевыми уроками, которые давали ему рублей около восьми в месяц. Первые два года, впрочем, он горячо принялся готовиться в университет, хотел держать экзамен, причем сильно рассчитывал на обещанный урок у одного купца, чтобы добыть необходимые на поездку деньги, но урок этот перебил его бывший товарищ по гимназии Субботин.

Прошло еще три года после этого. Университет забылся, о продолжении ученья и помину нет – жить стало нечем, пришлось искать места. Эти поиски продолжались около года, во время которого предлагал дальний родственник, исправник, поступить в урядники, но молодой человек, претендовавший поступить в университет, отказался, за что, впрочем, от родителей получил нагоняй.

Наконец, по хлопотам одного знакомого секретаря управления железной дороги, приятеля его отца, ему было обещано место помощника счетовода при управлении.

В назначенный день в передней управления сидели двое: маленький, невзрачный молодой человек, с птичьей запуганной физиономией, и рослый, бородатый мужчина, с апломбом говоривший, с апломбом двигавшийся.

– Господа, пожалуйте к управляющему! – заявил им чиновник, и через пять минут оба стояли перед управляющим дорогою.

– Господин Ловитвин, – обратился он к бородатому, – я вас назначаю помощником счетовода, а вас, господин Корпелкин, в статистику, на тридцать пять рублей в месяц. Прошу служить аккуратно, быть исправным!

– Господин управляющий, мне обещали…

Но управляющий взглянул в лицо Корпелкина, как-то презрительно улыбнулся вместо ответа, повернулся спиной и вышел…

* * *

Богато и весело справлял свои именины секретарь управления Станислав Францевич Пулькевский. Его просторная чистенькая квартирка была переполнена гостями. Две комнаты были заняты карточными столами, на которых «винтили» и «стучали» чиновники посолиднее, а молодежь отплясывала в зале. Два железнодорожных сторожа обносили барышень фруктами и чаем.

Станислав Францевич не жалел угощенья… Да и жалеть-то нельзя было: на вечерах этих он лицом показывал свой товар, трех дочерей: Клементину, Марию и Цецилию. Старшей было двадцать два года, младшей – восемнадцать лет. Веселились все, танцевали… Только в углу, как «мрачный демон, дух изгнанья», сидел Корпелкин, не отрывая глаз от Клементины, в которую был влюблен и уже считался женихом ее…

А смущал его армейский подпоручик, не отходивший от Климочки, как мысленно называл ее Корпелкин, и танцевавший с ней все танцы. Она тоже умильно нежничала с военным и только раз, да и то как-то презрительно, как показалось Корпелкину, взглянула в тот угол, где сидел страдалец.

– Клементина Станиславовна! Позвольте вас просить на тур вальса! – как-то робко заявил ей наконец Корпелкин, улучив минуту, когда она, усталая после кадрили, сидела в углу и обмахивалась батистовым платком.

– Видите, я… – начала было она, но подлетевший подпоручик выручил ее.

– Клементина Станиславовна, позвольте…

– Да, с удовольствием, – не дала договорить Климочка, и новая пара закружилась по зале.

Ни слова более не сказал Корпелкин; пробравшись потихоньку в переднюю, он оделся и ушел домой.

* * *

– Вася, слышал? Станислав Францевич дочь вчера просватал! – на другой день в конторе заявил ему товарищ Колушкин.

– Вчера?!

– Да, и шампанское пили! Клементину Станиславовну, за офицера, что с ней танцевал.

– Как? Что? За этого офицера?.. Ты не шутишь? Нет?..

– Да вот хоть самого спроси. Что за шутки, и свадьба в ноябре назначена…

– Свадьба?.. Нет, этого не может быть… что ты… нет!..

– Честное слово! Мы приглашены на свадьбу, уж невеста меня и в шафера выбрала…

Прошедший мимо управляющий прекратил дальнейший разговор.

* * *

– Боже мой, боже мой!.. Что же это такое? Что я за несчастный такой?.. Ничего-то, ничего в жизни не удается мне!.. Наконец она!.. Она, по-видимому, интересовавшаяся мною, променяла меня на какого-то офицерика… А ведь вместе росли… Еще в гимназии мечтали о нашем будущем счастии… И отец, определяя меня на службу к себе, намекал на это… И вдруг офицер этот… А чем я, спрашивается, хуже его?

А вот нет, не везет… И наградой обошли… Когда директор назначал награды, призвал нас, посмотрел сначала на Ловитвина, потом на меня – и назначил ему сто рублей, а мне тридцать… Отчего это? Так вот, не понравился что-то, а отчего – сам не придумаю… Отчего же в самом деле? И всегда ведь так… Разве я меньше стою, чем другие? Работаю меньше? – вслух рассуждал Корпелкин, шлепая по грязи… Он то и дело оступался и попадал в лужи, но не замечал ничего и рассуждал сам с собою до тех пор, пока не наткнулся на церковную ограду. Церковь была освещена ярко. У подъезда стояли богатые кареты… Сквозь раскрытые форточки окон неслось «Исайя ликуй».

– Пойти хоть на чужое счастье посмотреть, если свое не удается.

В церкви была толпа, давка.

– Куда лезешь, – остановил его околоточный.

– В церковь! – ответил он.

– Говорят, нельзя… – И его кто-то вытолкнул из церкви…

* * *

«Приидите все несчастные и обрящете здесь покой души», – написал какой-то местный юморист-завсегдатай на почерневших дверях погребка красным карандашом. Надпись эта существует, полустершаяся, неразборчивая, давно, ее все обитатели погребка знают наизусть.

Погребок этот замечательный. Он стоит в укромном уголке бойкой, оживленной ночью и днем разгульной улицы, и в него не заглядывает всевидящее око полиции.

В погребке особая жизнь, гармонирующая с обстановкой.

Прямо от входа, в первой комнате, стоит буфет, сзади которого на полках красуется коллекция вин и водок. На буфете горой поднялся бочонок и стоят на подносе стаканчики, так как погребок, вопреки существующим законам, по неисповедимой воле судеб, доказывающей, что нет правил без исключений, торгует круглые сутки распивочно и навынос… Снаружи все прилично, сравнительно чисто. За буфетом стоит солидный, со степенной бородой буфетчик, бесстрастно, никогда не изменяя своей холодной физиономии, смотрящий на окружающее.

Двери то и дело отворяются. Вбежит извозчик, распояшется, достанет пятак и, не говоря ни слова, хлопнет его об стойку. Буфетчик ловким движением руки сгребет этот пятак в ящик, нальет стакан и наклонится за прилавок. В руках его появляется полупудовая, черная, как сапог, печенка, кусочек которой он стукнет о прилавок и пододвинет его к извозчику. За извозчиком вбежит весь согнувшийся сапожник с колодками под мышкой.

– Опохмелите, Афанасий Афанасьевич! – попросит он и загремит колодками по прилавку.

Опять безмолвно наливается стакан водки, режется кусок печенки, и сапожные колодки исчезают за буфет…

И так с утра до утра…

Неизменным завсегдатаем погребка сделался и Корпелкин. С утра он сидел в задней темной комнате, известной под именем «клоповника», вместе с десятком оборванцев, голодных, опухших от пьянства, грязных…

Было утро. Один за другим оборванцы наполняли «клоповник».

Они проходили поодиночке мимо буфетчика, униженно кланялись, глядя в его бесстрастное, холодное лицо, и садились в «клоповник». Затем шли разговоры, где бы добыть на еду, на водку.

– Петька, давай перекатим твою поддевку, может, бумажку дадут! – предлагал босой, в одной рубахе, оборванец своему соседу в кафтане.

– Отчепись; по тваму, што ли, дойти?.. Вылицевали уж меня, нечего сказать… – протестует Петька.

– Сейчас водочки бы, Петя… Стюденю потом на пятак… А стюдень хороший, свежий… С хрящом, знаешь…

– Ну тебя!..

– И хренку дадут… Хорошо…

– Убирайся… Ни за что… К крестной в воскресенье пойду… Она жалованье получит…

– Да мы найдем надеть-то… А сейчас, понимаешь, стюдню. По баночке, и стюдню…

– Петька, а ты не ломайся, это не по-товарицки… – вмешался третий оборванец.

– Стюдень-то све-жай…

А Корпелкин сидел в углу и связывал веревкой развалившийся опорок, подобрав под себя босую ногу…

Он был погружен в свое занятие и не обращал внимания на окружающее.

– Ишь ты, проклятый, как его угораздило лопнуть-то… Н-да!..

Он связал опорок и посмотрел на него.

– Ладно, потерпит, – решил он.

«А у Климочки тогда были розовые ботинки… Каблучок с выемкой… Тоже розовый…» – вдруг пришло на ум Корпелкину. Он зажмурил глаза…

«В каких же она ботинках венчалась? Должно быть, в белых… Всегда в белых венчаются. Должно быть…»

Вспомнил он, как его не пустили в церковь, как он пошел в трактир, напился пьян, неделю без просыпу пил, как его выгнали со службы за пьянство и как он, спустив с себя приличное платье, стал завсегдатаем погребка… Вот уж с лишком год, как он день сидит в нем, а на ночь выходит на угол улицы и протягивает руку за пятаком на ночлег, если не получает его от загулявшего в погребке гостя или если товарищи по «клоповнику» не раздобудутся деньгами.

Старые товарищи раза три одевали его с ног до головы, но он возвращался в погребок, пропивал все и оставался, по местному выражению, «в сменке до седьмого колена», то есть в опорках и рваной рубахе… Раз ему дали занятие в конторе у инженера. Он проработал месяц, получил десять рублей. Его неудержимо влекло в погребок похвастаться перед товарищами по «клоповнику», что он на месте, хорошо одет и получает жалованье.

– А, барин, ишь ты! Поздравляем! – встретили его оборванцы, даже сам буфетчик руку подал и взглянул как-то странно на его костюм, будто оценивая его. Потом Корпелкин угостил всех на радостях водкой, а сам долго не хотел пить больше одной рюмки, но не вытерпел. К полуночи все его платье очутилось за буфетом, а он сам, размахивая руками, кричал, сидя в углу:

– Н-ну их, подлецов… Кланяться за свой труд… Не хочу, подлецы! Эксплуататоры! Десять рублей в месяц… Ну, в трущобе я… В трущобе… А вы, франты, не в трущобе… а? Да черти вас возьми… Холуи… Я здесь зато сам по себе… Я никого не боюсь… Я голоден – меня накормят… Опохмелят… У меня есть – я накормлю… Вот это по-товарищески… А вы… Тьфу! Вы только едите друг друга… Ради прибавки жалованья, ради заслуг каких-то продаете других, топите их… как меня утопили… За что меня? А? За что?! – кричал Корпелкин, валясь на пол…

Пьяный, он всегда ругался и кричал в том же духе, а трезвый ни с кем не говорил ни слова, а только и думал, как бы добыть водки, чтоб напиться и ругаться.

– Вчера бы гривенник дали, а теперь и пятака не дадут! – посмотрел он опять на опорки.

Потом опять мелькнули в его воображении стройные ножки в розовых ботинках. Он посмотрел на единственный в «клоповнике» стол. Петька сидел в одной рубахе и наливал в стакан из штофа водку. Перед ним стоял студень с хреном.

– Эй, барин, подходи, твой черед, мы уж опохмелились! – крикнул он пьяным голосом Корпелкину.

Корпелкин подошел и взял стакан.

– И стюдень хароша-ай! – причмокивал оборванец, тыча грязной рукой в жидкую, бурую массу…

ПОТЕРЯВШИЙ ПОЧВУ

Подпоручик Иванов вышел в отставку и с Кавказа, где квартировал его полк, приехал в один из городов средней России. Еще будучи юнкером, он получал от своей единственной родственницы, старушки тетки, жившей в этом городе, небольшие суммы денег и теперь, бросив службу «по служебным недоразумениям», приехал к тетке, чтобы пока, до новой должности, пережить трудное время. Дорогой Иванов скромно мечтал о какой-нибудь должности на железной дороге или в конторе, о чистенькой комнатке, о женитьбе.

Но предположения его не сбылись. Тетка умерла несколько лет тому назад, и он, совершенно одинокий, очутился в чужом городе без средств, без знания жизни.

За короткое время розысков Иванов потратил несколько рублей, бывших при нем, и распродал остатки гардероба; у него осталось одно военное, сильно поношенное пальто и то без погон, которые он не имел права носить в отставке, и продал барышнику «на выжигу». Дошло до того, что хозяин гостиницы, где остановился Иванов, без церемонии выгнал его за неплатеж нескольких рублей, и он вышел на улицу полуголодный, оскорбленный… За неделю, даже накануне, он и не мечтал о таком положении, в каком очутился.

Он начал заходить из магазина в магазин, из конторы в контору, просил занятий, рассказывал обстоятельства, заставившие его искать работы, и всюду получал отказ то в притворно вежливой, то в грубой форме.

Один купец, повертев в руках приказ об его отставке, предложил поступить в швейцары к подъезду.

– Двери будешь отворять, калоши, платье снимать… жалованья пять, да чайных с красненькую набежит, а к празднику и с четвертную, только услужить смоги!

Иванов счел это предложение за глумление и ушел, сопровождаемый насмешками.

Заходил он на железную дорогу, в кондуктора просился, но здесь ему прямо сказали, что без особой протекции высшего начальства мест не дают никому.

Последняя надежда лопнула, и он бесцельно бродил по улицам, шлепая по лужам, образовавшимся за два дня оттепели…

– Куда же идти? – поминутно задавал он себе вопрос и не находил ответа.

Мысли, одна нелепее другой, несбыточные надежды мелькали в его голове:

«Что бы я нашел сейчас на улице тысячу рублей?.. Оделся бы щеголем, квартирку бы нанял… Кабинет, чтобы выходил окнами на полдень… Шторы сделаю, как у командира полка, суровые, с синей отделкой… Непременно с синей…» Потом мысли его вдруг перескакивают: он в бою, бросается со взводом на дымящийся редут, захватывает неприятельское знамя…

Его поздравляет отрядный командир; целует, навешивает ему с себя на грудь беленький крестик… Он уже ощущает крестик у себя на груди…

– Эй, берегись! – раздается голос извозчика и разрушает сладкие мечты.

Иванов вдруг огляделся и почему-то устыдился своего военного, форменного пальто, – того самого пальто, надев которое два года тому назад в первый раз, при производстве, он воображал себя на верху счастья и с презрением оглядывал всех «штафирок».

А теперь ему самому казалось, что все на него смотрят, как на не годного никуда человека, потерявшего почву бездомника.

Он при каждом случайно остановившемся на нем взгляде прохожего как-то терялся и отворачивался.

Оборванный рабочий, несший мешок щепок, своим взглядом также сконфузил Иванова.

«Отчего это этот оборванец идет гордо, не стыдится, а мне стыдно своего пальто, еще очень приличного?» – задавал себе вопрос Иванов.

«Оттого, что рабочий, если его спросят, чем он занимается, ответит: „Работаю“, а если его спросят, где он живет, он назовет свой угол… Вот отчего…» – думал Иванов и шел вперед без цели…

Он еще больше ослаб, утратил последнюю энергию. Зимняя оттепель способствовала этому, а голодный желудок усиливал нравственное страдание. Он в сотый раз ощупывал свои пустые карманы, лазил за подкладку пальто, мечтая разыскать завалившуюся, может быть, монету. Наконец снял ремень, которым был подпоясан, и продал его за семь копеек в съестной лавке.

Он вспомнил, что при въезде в город видел ряд постоялых дворов. Пятак он оставил в кармане для уплаты за ночлег, а за две копейки купил мерзлого хлеба и, спрятав в карман, ломал по кусочкам и ел из горсти. Это подкрепило силы. Проходя мимо часового магазина, он взглянул в окно. Большие стенные часы показывали семь. Было еще рано идти на постоялый двор, и Иванов зашел в биллиардную. Комната была полна народом. Шла крупная интересная игра. Публика внимательно следила за каждым ударом двух знаменитых игроков.

Иванов, игравший когда-то сам, увлекся, и, сидя около печки, пригрелся и забыл обо всем…

Однако игра кончилась. Кукушка выскочила из часов и прохрипела одиннадцать раз.

Боясь опоздать на ночлег, Иванов с трудом расстался с теплым углом светлой, веселой комнаты и вышел на улицу.

Подмерзло. Крупными хлопьями, напоминавшими куски ваты, валил снег, густым пологом спускаясь на улицу и ослепляя глаза.

Иванов долго шел, спрашивал прохожих и, наконец, добрался, окоченев от холода, до окраины. Ворота одного из постоялых дворов были не заперты. Он вошел в кухню.

– Переночевать бы у вас, – обратился он к дворнику, аппетитно евшему жирные щи с крошеной солониной.

– С лошадью? – спросил дворник.

– У меня лошади нет… я один…

– Один? Без лошадей не пускаем… Мы уж учены… обкрадывали…

– Рядом ступай, там и жуликов пускают! – послышался голос с полатей.

И еще новый голос энергично прибавил:

– Гони его к лешему, Федот, по шее его!..

Иванов вышел.

Из теплой избы, с запахом горячих щей, он опять очутился на улице.

Он постоял на улице, посмотрел, цел ли пятак в кармане, подошел к соседним воротам и долго прислушивался. Было тихо, только слышалось фырканье лошадей и изредка удар копыт о полозья саней.

Он начал стучаться и стучал долго.

– Кто тут? – отозвались наконец со двора.

– Пустите переночевать!

– Двор полон, лошади негде поставить!

Дверь отворилась. На пороге стоял дворник.

– Я заплачу… Вот пять копеек…

– Уходи, пока ребра целы, жулье… Ишь, ворище, барабанит, будто домой пришел!

Дверь с треском захлопнулась.

Измученный, голодный, оскорбленный, Иванов скорее упал, чем сел на занесенную снегом лавочку у ворот. В голове шумело, ноги коченели, руки не попадали в рукава… Он сидел. Глаза невольно начали слипаться… Иванов сознавал, что ему надо идти, но не в силах был подняться… Он понемногу замирал…

Удар часового колокола вывел его на момент из забытья… Бьют часы… Он считает: один… два… три… четыре… пять… Звуки все учащаются… Он считает двенадцать, тринадцать… четырнадцать… двадцать… Все чаще и чаще бьют удары колокола… Пожарный набат… Зарево перед ним… Вот он около пожара… Пылает трехэтажный дом… Пламя длинными языками вырывается из окон третьего этажа…

Вдруг в одном окне показывается стройная женская фигура в голубом платье… Она умоляет о помощи… ломает в отчаянии руки… К окну подставлена лестница, но никто из пожарных не осмеливается лезть в огонь. А фигура в окне продолжает умолять о помощи… Ее роскошную пепельную косу уже охватывает пламенем… Тогда он, Иванов, бросается в огонь и спасает. Он чувствует приятную тяжесть на своем плече, слышит аплодисменты, одобрения толпы… Руки его обожжены, концы пальцев ноют, но он чувствует себя в блаженном состоянии… Вот он вместе со спасенной красавицей уже в комнате. Самовар стоит на столе. Сквозь голубой полусвет он видит ее, роскошную блондинку; признательно, с любовью, смотрит она ему в глаза… Ему бесконечно хорошо, только ноют обожженные пальцы рук…

Он засыпает на мягком голубом диване…

Вдруг странную, непонятную боль ощущает он в голове, во всем теле… Он пробует открыть глаза, встать, но не может пошевелиться… Он чувствует только, что кто-то обхватил железными ладонями его голову и безжалостно вертит уши… Боль невыносимая…

Иванов старается спросить, что с ним делают, но с языка срывается стон. В ответ слышны слова: «Жив еще, три шибче!»

И опять началась та же ужасная пытка…

Наконец он открыл глаза. Перед ним стояли люди в шубах и солдатских шинелях. Один тер ему обеими руками уши, а двое других оттирали снегом руки, и еще кто-то держал перед лицом фонарь…

– Вали на извозчика да вези пьянчугу в больницу, вишь, весь обморозился!.. – проговорил оттиравший уши, и Иванова взвалили в извозчичьи сани…

В городе в том же году появился молодой нищий на костылях, без пальцев на обеих руках. Он не просил у прохожих, а только на несколько минут останавливался на темных перекрестках и, получив несколько копеек, уходил в свой угол.

Трущоба приобрела себе еще одну жертву…

В ТУННЕЛЕ АРТЕЗИАНСКОГО КОЛОДЦА

Мой проводник зажег свечу.

Перед нами зияло черное отверстие подземной штольни, обложенное досками. Над ним спускался канат с крючком. Кругом весь пол был усыпан влажными осколками и грязью, вытащенной из земли. У самого края ямы стоял на рельсах пустой вагончик, облепленный той же грязью. Слева ямы спускалась деревянная, коленчатая лестница с перилами и мало-помалу уходила в мрак подземелья. С каждым шагом вниз пламя свечи становилось все ярче и ярче и вырисовывало на бревенчатой стене силуэты. Дневной свет не без борьбы уступал свое место слабому пламени свечки. Через минуту кругом стало темно, как в заколоченном гробу.

С каждым шагом, с каждой ступенькой вниз меня обдавало все более и более холодной, до кости пронизывающей сыростью. А тихо было, как в могиле. Только ручей под ногами шумел, да вторили ему десятки ручейков, выбивавшихся из каменной стены. Передо мною был низкий и, казалось, бесконечный темный коридор. Я взглянул вверх. Над головой виднелось узенькое окошечко синеватого дневного света – это было отверстие шахты, через которое мы спустились. Узкая лестница уходила вверх какими-то странно освещенными зигзагами и серебрилась на самом верхнем колене.

Через секунду открылось четырехугольное отверстие горизонтального прохода, проложенного динамитом. Это – штольня. Вход напоминал мрачное отверстие египетской пирамиды с резко очерченными прямолинейными контурами; впереди был мрак, подземный мрак, свойственный пещерам. Самое черное сукно все-таки носит на себе следы дневного света. А здесь было в полном смысле отсутствие луча, полнейший нуль солнечного света.

Мерцавшая и почти ежеминутно тухнувшая в руках у меня свечка слабо озаряла сырые, каменные с деревянными рамами стены, с которых капала мелкими струйками вода. Вдруг что-то загремело впереди, и в темной дали обрисовалась черная масса, двигавшаяся навстречу. Это был вагончик. Он с грохотом прокатился мимо нас и замолк. Опять та же мертвая тишь. Стало жутко.

Бревенчатые стены штольни и потолок стали теряться, контуры стушевались, и мы оказались снова в темноте. Мне показалось, что свеча моего проводника потухла, – но я ошибался. Он обернулся ко мне, и я увидел крохотное пламя, лениво обвивавшее фитиль. Справа и слева на пространстве немного более двух протянутых рук частым палисадом стояли бревна, подпиравшие верхние балки потолка. Между ними сквозили острые камни стенки туннеля. Они были покрыты какой-то липкой слизью.

Под ногами журчала вода.

– Вот градусник. Показывает всегда семь градусов, зимой и летом. Еще зимой теплее бывает… Босяки раза два приходили, ночевать просились, зимою-то… А ведь нынче у нас июль…

Вдруг свечка погасла.

Впереди, верстах как будто в двух, горела какая-то тусклая, красно-желтая звезда, но горела без лучей, резко очерченным овалом. Через десять шагов мы уже оказались около нее; двухверстное расстояние оказалось оптическим обманом. Это была масляная лампочка.

Мы миновали лампу. Вдали передо мной опять такой же точкой заалелся огонек. Это была другая лампа. Начали слышаться впереди нас глухие удары, которые вдруг сменились страшным, раздавшимся над головой грохотом, будто каменный свод готов был рухнуть: это над нами по мостовой проехала пролетка.

Дышать было нечем. Воздуха было мало. Я знал, что его качают особенным аппаратом (Рутта) на мостовой Николо-Воробинского переулка, но не ведал, много ли еще идти вперед для того, чтобы дойти до устья благодетельной трубы.

Вдали, откуда-то из преисподней, послышались неясные, глухие голоса. Они звучали так, как будто люди говорили, плотно зажавши рот руками. Среди нас отдавалось эхо этих голосов. На душе стало как-то веселее. Почувствовалось, что мы не одни в этом подземелье, что есть еще живые существа, еще люди. Раздавались мерные, глухие удары.

Блеснули еще две звездочки, но еще тусклее. Значит, впереди еще меньше кислорода, дышать будет еще труднее. Наконец, как в тумане, показалась желтая стена, около которой стояли и копошились темные человеческие фигуры.

Это были рабочие.

Почва под ногами менялась, то выступала из воды, то снова погружалась в нее. Местами бревна расступались и открывали зиявшее отверстие – лагунку, в которую прятались рабочие при взрыве динамитом твердой породы. Это западня.

Не успел я заглянуть в нее, как до меня донеслось:

– Ставь патроны. Эй, кто там, ступай в западню, сейчас подпалим^[27]…

– Вот сюда, – торопливо толкнул меня в западню мой проводник.

Рабочие зажгли фитили и побежали к западне, тяжело хлопая по воде. Мы все плотно прижались к стене, а один стал закрывать отверстие деревянной ставней. До нас доносился сухой треск горящих фитилей.

Я из любопытства немного отодвинул ставню и просунул голову, но рабочий быстро отодвинул меня назад.

– Куда суешься – убьет! Во какие сахары полетят.

Не успел он вымолвить, как раздался страшный треск, за ним другой, потом третий, затем оглушительный грохот каких-то сталкивавшихся масс, – и мимо нас пролетела целая груда осколков и глыб.

Динамит сделал свое дело.

Сильным ударом камня вышибло нашу ставню и отбросило ее на середину туннеля.

Мы вышли из западни. И без того душный воздух был теперь наполнен густыми клубами динамитных паров и пылью. Лампы погасли. Мы очутились в полном мраке. Выйдя из западни, мы ощутили только одно – глубокую, густую темь. Эта темь была так густа, что осенняя ночь в сравнении с ней казалась сумерками. Дышалось тяжело. Ощупью, по колено в воде, стараясь не сбиться с деревянной настилки, мы пошли к камере. Я попробовал зажечь спичку, но она погасла. Пришлось ожидать, пока вентилятор очистит воздух.

Мина была взорвана.

Человеческий гений и труд завоевали еще один шаг…

* * *

Таково было в июле.

Теперь, в декабре, подземная галерея представляет совсем иной вид. Работы окончены, и из-под земли широким столбом из железной трубы льется чистая, прозрачная, как кристалл, вода и по желобам стекает в Яузу. Количество воды не только оправдало, но даже превзошло ожидания: из недр земли ежедневно вытекает на божий свет двести шестьдесят тысяч ведер.

Темная галерея утратила свой прежний мрачный вид. Запах динамита и копоти едва заметен. Стены стали менее скользкими и слизистыми, рельсы сняты и заменены ровным, гладким полом, занимающим большую половину штольни. Другая половина занята желобами. Нижний желоб, высеченный в камне, отводит артезианскую и грунтовую воду в реку, а верхний, меньший, с избытком снабжает чистой водою резервуар, помещенный у начала штольни. В резервуар опущен насос, выходящий на поверхность земли и предоставленный в распоряжение публики.

Самое место выхода воды из труб при известном освещении представляет прелестную картину: вода поднимается прозрачным столбом и концентрическим водопадом падает в ящик, выложенный свинцом. Вторая труба артезианского колодца, идущая вверх, служит вентилятором.

Тридцатимесячная работа гномов кончилась и увенчалась полным успехом.

Неведомо для мира копались они под землей на тридцатисаженной глубине, редко видя солнечный свет, редко дыша чистым воздухом. Удары их молотков и грохот взрывов не были слышны на земле, и очень немногие знали об их работе.

Пройдут года, вода будет течь обильной струей, но вряд ли кому придет в голову желание узнать, каких трудов и усилий стоило добыть ее из камня…

Ничтожные гномы сделали, однако, свое дело.

1881, Москва