Благодетель символ власти или воплощение пошлости сочинение

Литература 20-40-х годов

Евгений Иванович Замятин

(1884-1937)

«Еретик» и «Матрос на мачте», «вперёдсмотрящий» и «англичанин» — так называли в разное время русского писателя Евгения Замятина. Вся его жизнь была одним большим путешествием — не всегда весёлым, как всякая жизнь, с печальным завершением.

Родившись в Лебедяни (Тамбовская губерния), он окончил Воронежскую гимназию, а после продолжил учёбу на кораблестроительном факультете Петербургского политехнического института. Уже студентом он приохотился к поездкам и путешествиям, которые были частью студенческой практики. В 1905 году Замятин в рамках обязательной морской практики совершил путешествие по маршруту Одесса — Александрия. В Одессе он стал свидетелем восстания на броненосце «Потёмкин». После возвращения в Петербург Замятин увлёкся большевистскими идеями, и это привело к тому, что в декабре 1905 года он был арестован. Проведя несколько месяцев в одиночной камере, Замятин по решению властей отправился в Лебедянь, откуда без разрешения вернулся в Петербург, и вновь был выслан. Летом 1906 года близ Еельсингфорса наблюдал ещё одно восстание — вооружённое выступление матросов и солдат гарнизона русской морской крепости Свеаборг.

В марте 1916 года Замятин был командирован в Великобританию для участия в строительстве ледоколов на судоверфи в Елазго, Ньюкасл и Сандерленд. Будучи высококвалифицированным морским инженером, он был одним из главных проектировщиков самого большого в то время ледокола «Святой Александр Невский».

Начало творческого пути

Литературный дебют Замятина состоялся в 1908 году. Уже в произведении «Уездное» (1912) обнаружились лучшие черты замятинского стиля: кропотливая работа над словом, сказовая энергия. Повесть сразу стала невероятно популярной в России.

В последовавшей за ней повести «Алатырь» (1914) два провинциальных чудака мечтают об иной жизни. Философ, служащий чиновником, Едыткин грезит «о любви вне пределов, вне чисел земных; о восьмом вселенском соборе, где возглашён будет символ новой веры; ведь Бог-то, оказывается, — женского рода…». Другой герой, князьпочтмейстер даёт уроки международного языка эсперанто. Этим он приближает ту «светлую Пасху, когда кликнут все на одном языке, запоют и обымут друг друга, и кончится старая жизнь». Идея единого всемирного языка витала в воздухе, стал популярен искусственный язык эсперанто, придуманный польским врачом Людвигом Заменгофом ещё в 1887 году.

В Ньюкасле Замятин написал повесть «Островитяне» — одну из лучших в русской прозе начала XX века. В ней писатель иронизирует над людьми, старающимися распланировать всю свою жизнь. Привычная мишень для Замятина — человек расписания, заглушающий свои эмоции, привыкающий к нарочитой оторванности от живой природы; главный герой повести по фамилии Дьюли даже жену целовал по расписанию. Герои Замятина — это идеологи или люди с идеей, своей жизнью демонстрирующие верность своим жизненным устремлениям.

Точное замечание о Замятине сделал К.А. Федин:

«Если крупного писателя можно угадать по любой странице, то Замятина не хитро угадать по любой фразе. Он вытачивал вещи, как из кости, и, как в костяной фигурке, в его прозе наиболее важной основой была композиция. Тут проявлялась ещё одна сторона его сущности — европеизм. Выверенность, точность построения рассказов Замятина сближали его с европейской манерой, и это был третий кит, на который опиралась культура его письма.

Первые два кита Замятина — язык и образ — плыли из морей Лескова и Ремизова…»

Двадцатые годы XX столетия — пик творчества писателя: это подтверждают пьеса «Огни святого Доминика», «Рассказ о самом главном», посмертно опубликованная повесть «Бич Божий» и, конечно, роман «Мы».

Конфликт с властями

Для Замятина оппозиционность (революционность) — родовое ство художника. Поэтому устремлённость к свободе — это не только устремлённость к разуму и разумному выбору. Это ещё и путь независимости от реально существующей власти. Конфликт с властями приобрёл для Замятина типичную для антиутопии форму: еретик-одиночка, противостоящий всему режиму в целом. Художник, по Замятину, — сам себе власть, но реальность оказывается куда грустнее. Реальность такова, что сила власти и поддержка власти является большим искушением. Стать голосом власти или сохранить свой голос — эта дилемма самим Замятиным была решена без колебаний. Больше всего писателя волновали проблемы свободного человеческого творчества, реализации творческого дара. Статья «Я боюсь», написанная в 1921 году, стала пророческой, и судьба Замятина — горестное доказательство высказанных там писательских прозрений.

Литературная мастерская

Замятин обладал даром провидца. Он был человеком уникальной писательской репутации, уважаемым и почитаемым многими собратьями по цеху. Замятину удалось найти адекватную форму задыхающемуся от бега времени. В литературном плане в ней сказались и отголоски чеховского импрессионизма, и те стилевые эксперименты, которые характерны для А. Белого. Однако Замятина привлекала универсальность стиля. Он стремился свободно чувствовать себя в различных стилевых стихиях.

Уже в самом начале XX века Замятин сознательно выбирает ориентацию на чисто художественное, «технологическое» новаторство.

Писатель утверждал, что в новую эпоху и реальность воспринимается иначе и должна изображаться по-новому. Он полагал, что адекватное отражение реальности невозможно ни на путях старого реализма в духе Льва Толстого, ни на путях мечтаний символистов. Замятин считал, что стилем новой эпохи должен стать неореализм, соединение реализма и фантастики.

Писатель приводит очень поучительный пример. Он предлагает такую ситуацию: на человеческую руку можно посмотреть невооружённым глазом, и мы увидим одно, но если взглянуть на неё через микроскоп — изображение будет совершенно другим.

Какой же из этих взглядов будет реален? Новый реализм, учит Замятин, должен воспользоваться сложными оптическими приборами, чтобы глубже проникнуть в действительность, чтобы сделать ошутимой проблему относительности возможных координат отражения реальности. Среди европейских художников, предвосхитивших новый подход к реальности, Замятин называл Босха и Брейгеля, среди писателей его внимание привлекал Герберт Уэллс. Русский писатель подчёркивал, что в творчестве Уэллса реализуется парадоксальное соединение фантастики и науки. Символом этого парадокса для него была гипербола, кривая, одним своим концом опирающаяся на трезвый расчёт науки, на земные вещи, а другим концом уносящаяся в заоблачные выси фантазии.

Новое искусство, по Замятину, динамично. Оно должно сосредоточиваться не на быте — неподвижном состоянии, а на бытий — жизни в её движении. Поэтому синтаксис повествования должен быть отрывист и лёгок, подвижен. Длинные разветвлённые фразы Замятин сравнивал со старинными каретами, из окна которых путешественник неторопливо созерцал окрестности. В век автомобилей и самолётов пейзаж проносится мимо с такой скоростью, что успеть бы выхватить из него только самые характерные черты, чтобы запечатлеть их в сознании. Поэтому Замятину был интересен американский писатель О’Генри, с его характерным кинематографически динамичным стилем, передающим лихорадочную жизнь большого города.

Замятин подчёркивает значение стиля и композиции, ритма и синтаксиса.

Динамизм стиля, к которому призывает Замятин, — характерная черта футуризма, который и пародируется в романе. В Советской России он был созвучен процессу модернизации, индустриализации. Указывая на западных писателей, чей стиль тоже созвучен новой эпохе, Замятин называет имена Б. Шоу и Э. Синклера.

Художник Юрий Анненков так начинал свои воспоминания о Замятине, «своём самом большом друте»: «Значение Замятина в формировании молодой русской литературы первых лет советского периода — огромно. Им был организован в Петрограде, в Доме искусств, класс художественной прозы. В этой литературной студии, под влиянием Замятина, объединилась и сформировалась писательская группа „Серапионовых братьев⁴¹: Лев Лунц, Михаил Слонимский, Николай Никитин, Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, а также — косвенно — Борис Пильняк, Константин Федин и Исаак Бабель. Евгений Замятин был неутомим и превратил Дом искусств в своего

рода литературную академию. Количество лекций, прочитанных Замятиным в своём классе, лекций, сопровождавшихся чтением произведений „Серапионовых братьев” и взаимным обсуждением литературных проблем и, разумеется, — прежде всего, — проблем литературной формы, — было неисчислимо».

Лекции Замятина, прочитанные им в студии Дома искусств, остаются едва ли не лучшим разбором его собственного творчества. Сопровождаемые многочисленными примерами из произведений, эти лекции стали той теоретической почвой, на которой взросли многие литературные вершины 20-х годов, в первую очередь — группа «Серапионовы братья». В лекции «О языке», прочитанной в 1920 году, Замятин заявил, что писатель должен создавать свой собственный язык, со своими законами и со своим словарём. Этот словарь может включать в себя разную по источнику лексику: от архаизмов и диалектизмов до терминов современной науки. Необходим также тщательный отбор образных средств, служащих опорными точками развития повествования. Однако затем, как писал Замятин в статье «Закулисы», автор должен забыть об этой технической стороне творчества, чтобы персонажи ожили в его сознании. Требование перевоплотиться в своих героев Замятин считал для писателей обязательным. Он считал это тем более необходимым, что возможностей перевоплощения у писателя гораздо больше, нежели у актёров: «Эпическое произведение, то есть нормальный образец художественной прозы — есть театр, игра писатель — актёр».

Вынужденная эмиграция

Непосредственным поводом к отъезду Замятина была развёрнутая против него кампания в печати. Так, начавшая выходить в 1929 году «Литературная газета» писала: «Е. Замятин должен понять ту простую мысль, что страна строящегося социализма может обойтись без такого писателя».

Даже вечно гонимому Зощенко было за что его пожалеть: «Замятина жалко. Некрасивое зрелище, когда „европейца”, „англомана” волокут мордой по мостовой. Грубое зрелище».

Замятин обратился с письмом к Сталину, где попросил разрешения на эмиграцию. Причём сам тон этого письма лишь с определённым допущением позволяет говорить о «просьбе». Скорее, это было больше похоже на требование писателя к власти. Обратившись к Сталину с просьбой об отъезде, он пишет: «Я знаю, мне очень нелегко будет и за границей… Но даже при самых трудных условиях там я не буду приговорён к молчанию, там я буду в состоянии писать и печататься — хотя бы даже и не по-русски. Если обстоятельствами я буду приведён к невозможности (надеюсь, временной) быть русским писателем — может быть, мне удастся, как это удалось поляку Джозефу Конраду, стать на время английским, тем более что по-русски об Англии я уже писал (сатирическая повесть „Островитяне» и др.), а писать по-английски мне немногим труднее, чем по-русски».

В ноябре 1931 года Замятин покинул Россию, чтобы никогда в неё не вернуться. На вокзале его провожал другой писатель-«еретик» — Михаил Булгаков. До конца своих дней Замятин оставался советским гражданином. Даже в международном форуме миролюбивых сил он участвовал как представитель советской делегации.

Роман «Мы» — вершина замятинского творчества. Однако и годы эмиграции не были для него бесплодными. Именно в эмиграции он осваивает жанр кинематографического сценария: во Франции был поставлен фильм по сценарию Замятина, основанный на пьесе М. Горького «На дне», планировались и другие кинематографические вещи. Свой след в литературоведении оставили и его статьи о советской литературе, написанные для «Нового журнала», французского журнала «Marianne» и других изданий, прочитанная в Праге, а затем опубликованная лекция «Современный русский театр» (1931). В них не встретить никаких следов географической оторванности автора от России: настолько чуток он к ритмам современного ему литературного процесса, настолько точны и объективны его замечания: «Хирургически операция 1932 года не оказалась безрезультатной: советская литература почувствовала состояние прилива жизненных сил, которое знакомо всякому выздоравливающему от тяжёлой болезни. Но была ли операция радикальной? Не последует ли рецидива болезни?»

Наиболее заметные творения эмигрантского периода — повесть «Бич Божий» (1928-1935) и сборник портретных зарисовок «Лица», который (вместе с некоторыми статьями Замятина о литературе) вышел в Нью-Йорке в 1955 году (издательство имени Чехова). «Бич Божий» должен был войти в четырёхтомное историческое повествование «Скифы». «Тема меня очень занимает: столкновение гибнущей, одряхлевшей римской цивилизации и варварского, молодого Востока гуннов», — писал Замятин.

В повести «Бич Божий» Замятин передаёт эпоху через звуки. Подобная звукопись весьма распространена в литературе первой трети XX века.

Смерть писателя от «грудной жабы» (стенокардии) застигла его во время подъёма на второй пик литературной биографии. Но и первого пика — романа «Мы» — оказалось достаточно, чтобы войти и навсегда остаться в истории русской литературы.

Трудный писательский путь Евгения Замятина сейчас уже — достояние истории. Эмоции тех лет можно воссоздать только по воспоминаниям и архивным материалам, однако осталось его главное произведение — роман «Мы», о котором Александр Солженицын отозвался так: «…блестящая, сверкающая талантом вещь; среди фантастической литературы редкость тем, что люди — живые, и судьба их очень волнует».

Роман «Мы»

Роман был завершён в 1920 году, однако поначалу не был опубликован на русском. В 1924 году рукопись «Мы» была издана в США на английском языке.

В 1927 году произведение было опубликовано в Чехословакии на чешском языке. В 1929-м появляется французский перевод. Вскоре на русском языке его печатает эмигрантский журнал «Воля России», якобы «в обратном переводе» («якобы» — потому что текст был слишком точным для настоящего обратного перевода). С момента появления романа на русском языке у Замятина начались неприятности на Родине, которые привели через несколько лет к эмиграции. Литературная судьба романа складывалась тяжело прежде всего потому, что в нём увидели пародию на революционные идеалы, ёрническим тоном написанный памфлет. В этом романе действие происходит в Едином Государстве. Оно возникло после колоссальной катастрофы — Великой Двухсотлетней войны, когда уцелела лишь крохотная часть населения, меньше одного процента. Государство окружено Зелёной Стеной, за которую нельзя выходить. Люди утратили имена и называют друг друга «нумерами». Они одинаково одеты, гуляют строем под маршевую музыку, живут в стеклянных домах, чтобы легче было за ними наблюдать. Всё общество под руководством Благодетеля занято строительством ИНТЕГРАЛа. Таким образом, перед нами типичная жанровая модель антиутопии. К её особенностям можно отнести композицию: она состоит из дневниковых записей, которые главный герой пишет «для предков» — а не для потомков, как обычно.

Повторяем пройденное

В 9 классе мы уже обращались к жанру антиутопии, когда знакомились с произведением Джорджа Оруэлла «1984». Напомним, что антиутопия — это литературный жанр, опровергающий утопический проект, изложенный внутри произведения. Если в утопии обещается счастье для всех, то антиутопия пытается «проверить» обещание на судьбе конкретного человека. Трагическая судьба главных героев антиутопии становится сюжетом произведения. Антиутопия непременно должна быть занимательной, чтобы стать удачной. Её разоблачительный заряд не должен наскучить читателю негативными эмоциями, которые он вызывает.

Для антиутопического произведения — книги или фильма — вовсе не обязательно показывать всё общество в разрезе. Достаточно показать фрагмент, осколок, которые станут аллегорией целого.

Роман «Мы» как антиутопия

Сам писатель говорил: «Близорукие рецензенты увидели в этой вещи не больше чем политический памфлет. Это, конечно, неверно: этот роман — сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства — всё равно какого. Американцы, несколько лет тому назад много писавшие о нью-йоркском издании моего романа, небезосновательно увидели в нём критику фордизма¹».

В первые годы после революции и в первой половине 20-х годов
бурно обсуждалось обещанное «светлое будущее» и его основные характеристики. Если отбросить эпитеты, то становится ясно, что никто не знал, как же конкретно это будущее выглядит. Большинство

утопических и фантастических произведений той поры лишь иллюстрировало разные «уравнительные идеи». Их было достаточно в различных марксистских журналах, и они часто излагались в упрощённом популярном варианте («для широкого круга читателей»). Роман «Мы» показывал один из возможных вариантов этого будущего.

У Замятина Единое Государство подавляет индивидуальную свободу. R-13, один из рупоров государственной власти, настаивает на прямом выборе между свободой и счастьем. Он утверждает, что стремление к свободе инспирировано дьяволом.

В Едином Государстве музыка сочиняется на фабриках, а единственный поэт — государственный поэт. Счастливо регламентированные и «дозированные» граждане не в состоянии создать истинное искусство. Ведь искусство — дитя революции, и творят его не рабы-исполнители, а мечтатели и еретики. В государстве победившей утопии нет всему этому места, и оно концентрирует свою атаку на воображении — источнике художественного вдохновения. При отсутствии искусства в Едином Государстве отсутствуют истина и ощущение высокой цели: больше нет честной оценки происходящих событий, нет проницательности относительно будущего.

Всё это объясняет и концепцию тоталитарного искусства, которую развивает замятинский персонаж Д-503 в 12-й записи:

«Я думал: как могло случиться, что древним не бросалась в глаза вся нелепость их литературы и поэзии. Огромнейшая великолепная сила художественного слова — тратилась совершенно зря. Просто смешно: всякий писал — о чём ему вздумается. Так же смешно и нелепо, как то, что море у древних круглые сутки тупо билось о берег, и заключённые в волнах миллионы килограммометров — уходили только на подогревание чувств у влюблённых. Мы из влюблённого шёпота волн — добыли электричество, из брызжущего бешеной пеной зверя — мы сделали домашнее животное; и точно так же у нас приручена и осёдлана, когда-то дикая, стихия поэзии. Теперь поэзия — уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия — государственная служба, поэзия — полезность».

Конфликт в антиутопии завязывается тогда, когда герой отказывается терпеть унижение со стороны власти. Так произошло с 1-330, которая не смогла больше жить по единому государственному расписанию. В композиции антиутопического произведения всегда определённое место отводится утопическому проекту. Этот утопический проект — Единое Государство — осуществлён. Людям предлагается матема-

тически выверенное «счастье для всех». Однако в насаждаемой атмосфере страха рождается инородный элемент — герой антиутопии. Так начинается антиутопический конфликт — между тоталитарной властью и самобытным героем.

От озвучивания власти до искренности собственного творчества — таков путь замятинских героев, из которых наиболее близким автору является Д-503. Противостояние автора и героя, саморазоблачение — лишь на поверхности. Замятин через Д-503 изживал прежнюю свою увлечённость властью и большевизмом.

Замятин создал пророческий роман, который и сегодня предостерегает читателей от слепой влюблённости в жестоких «благодетелей», от стремления отгородиться от мира непроницаемой стеной, от забвения собственной души.

Восставшие нумера

Восставшие против Единого Государства — это вечные еретики, для них слова «жизнь» и «перемены» — синонимы. Во имя жизни и свободы они превозносят неизвестное, иррациональное, непредвиденное и отказываются принять неизменность существующего порядка. Их название — МЕФИ — производное от Мефистофеля. Они утверждают, что в обществе, в самой истории революция неизбежна, ибо вечно статичное состояние невозможно.

Обратим внимание на то, что Д-503 постоянно называет себя и нумеров богами, например в записи 12-й: «Наши боги — здесь, внизу, с нами — в Бюро, в кухне, в мастерской, в уборной; боги стали, как мы: эрго — мы стали, как боги. И к вам, неведомые мои планетные читатели, к вам мы придём, чтобы сделать вашу жизнь божественно-разумной и точной, как наша…»

Конечно, для нумеров Благодетель — божество, не только казнящее, палачествующее, но и скорбящее и радеющее за свой народ. Кровавые ритуалы обставляются с особой церемонностью и пышностью.

Благодетель по-своему интерпретирует понятие рая: «Я спрашиваю: о чём люди — с самых пелёнок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это? Древняя мечта о рае… Вспомните: в раю уже не знают жалости, не знают любви, там — блаженные, с оперированной фантазией (только потому и блаженные) — ангелы, рабы Божьи…»

Как мы видим, важная роль в романе отводится библейским мотивам. Так, День Единогласия — выборы — назван Пасхой (явное кощунство, подмена духовного праздника бюрократическим торжеством). Самому Д-503 тридцать два года, он как бы не доживает одного года до возраста Христа, он не дорастает до права пострадать за людей, вынести все муки ради веры в справедливость и в необходимость лучшей жизни. А вот имя-номер его возлюбленной начинается с той самой недостающей единицы (или английской буквы «ай»), за которой следует 33.

Если в начале романа, глядя в зеркало, он видит крест на своём лбу, то затем он дважды увидит крест на лице 1-330, которая и заканчивает свой жизненный путь восхождением на Голгофу. Её крест, её распятие — это «цивилизованная» Машина Благодетеля, усовершенствованная гильотина.

Интеграл и Благодетель

Единое Государство занято не только богостроительством, но и вполне конкретной созидательной работой: строительством космического корабля «ИНТЕГРАЛ». Уже указывалось, что Д-503 гордится своей работой, быть строителем «ИНТЕГРАЛА» почётно среди нумеров. Однако диалоги между нумерами прозрачно характеризуют то, каким им видится предназначение корабля: «Я нашёл, крепко сжал её руку: — Ну что же? Что же будет? — Не знаю. Ты понимаешь, как это чудесно: не зная — лететь — всё равно куда… И вот уже скоро 12 — и неизвестно что?»

Ни нумера, ни революционеры-МЕФИ не понимают, для чего же нужен «ИНТЕГРАЛ». У них есть лишь вера в его могущество. При испытаниях «ИНТЕГРАЛа» гибнет десяток нумеров: «При первом ходе (выстреле) под дулом двигателя оказался с десяток зазевавшихся нумеров из нашего эллинга — от них ровно ничего не осталось, кроме каких-то крошек и сажи. С гордостью записываю здесь, что ритм нашей работы не споткнулся от этого ни на секунду, никто не вздрогнул; и мы, и наши станки — продолжали своё прямолинейное и круговое движение с той же точностью, как будто бы ничего не случилось. Десять нумеров — это едва ли одна стомиллионная часть массы Единого Государства, при практических расчётах — это бесконечно малая третьего порядка. Арифметически безграмотную жалость знали только древние: нам она смешна».

«ИНТЕГРАЛ» подобен волшебной лампе Аладдина. Нужно только утвердить свою собственность на него, только завладеть им — и все проблемы, связанные с иррациональными моментами, будут решены. Можно предположить, что «ИНТЕГРАЛ» нужен для переделки «космического» уклада. Однако есть человек, который должен знать конкретное назначение «ИНТЕГРАЛа». Этот человек — Благодетель. Он, сумевший подчинить своей воле Единое Государство, опутавший его «тенетами счастья», не может остановиться в проявлениях своей власти. История Единого Государства переживает кризис, зреет революция.

Палаческие функции не единственные в биографии Благодетеля, персонажа, в образе которого сходятся многие мотивы романа. Ведь не случайно он так назван. В чём же его благодеяние? Он совершил его, встав во главе Государства и сделав его Единым. Он воплотил утопию. И его трансформация теперь неизбежна: его созидательная функция трансформируется в функцию карательную и охранительную.

Благодетель прошёл это превращение. Более того, со стороны он кажется и смешным, и жалким, и мелочным, и примитивным. Восторженное отношение к нему — нарочито-искусственное, привычно-ритуальное. Но мы встречаемся с ним, когда затея с «ИНТЕГРАЛОМ» ещё далека до завершения.

«Проинтегрировать» вселенную, переделать основы её бытия пока не удалось. Утопия достигла лишь какого-то промежуточного этапа, первой стадии обязательного счастья. В беседе с Д-503 Благодетель говорит, что всему мешает фантазия, душа. И общество нашло возможность отделить душу от тела в результате Великой Операции.

Сначала призываются добровольцы, затем добровольность сменяется принудительностью.

Никто не помнит благодеяний Благодетеля. Зато пытает и казнит он собственноручно и публично.

Сцена пытки воспринимается героем как бы отстранённо. С душой ушла и фантазия, ушла и память, ушло прошлое, осталась лишь идиотская неизлечимая улыбка…

Нумера уверяют сами себя в том, что им удалось переделать человеческую природу, что они стали богами и победили смерть, поэтому роман освобождён от трупов.

Что остаётся от нумеров?

«И, колеблемый невидимым ветром, — преступник идёт, медленно, ступень — ещё — и вот шаг, последний в его жизни — и он лицом к небу, с запрокинутой назад головой — на последнем своём ложе.

Тяжкий, каменный, как судьба, Благодетель обошёл Машину кругом, положил на рычаг огромную руку… Ни шороха, ни дыхания: все глаза — на этой руке. Какой это, должно быть, огненный, захватывающий вихрь — быть орудием, быть равнодействующей сотен тысяч вольт. Какой великий удел!

Неизмеримая секунда. Рука, включающая ток, опустилась. Сверкнуло нестерпимо острое лезвие луча — как дрожь, еле слышный треск в трубках Машины. Распростёртое тело — растворяется с ужасающей быстротой. И — ничего: только лужа химически чистой воды, ещё минуту назад буйно и красно бившая в сердце…

Всё это было просто, всё это знал каждый из нас: да, диссоциация материи, да, расщепление атомов человеческого тела. И тем не менее это всякий раз было — как чудо, это было — как знамение нечеловеческой мощи Благодетеля».

«Химически чистая вода» — знак безгрешности. «Мыслепреступник» успел приготовиться к смерти, он «очистился». Душа его кротко, без мучений покидает бренную телесную оболочку.

Математика в романе

У Замятина даже самая простая фабула обрастала многими и многими смыслами. Роман «Мы» насыщен математическими понятиями неспроста. Это своеобразный авторский шифр.

Для изображения революционного настроя нумеров Замятин прибегает к формулам. Замятинские бунтари МЕФИ берут У-1 в качестве математического символа протеста против «дважды два — четыре» здравого смысла и железной логики Единого Государства.

Главный герой пишет: «Мне чудилось — сквозь какое-то толстое стекло — я вижу: бесконечно огромное и одновременно бесконечно малое, скорпионообразное, со спрятанным и всё время чувствуемым минусом-жалом: У-1… А может быть, это — не что иное, как моя „душа“, подобно легендарному скорпиону древних, добровольно жалящая себя…» Через математический символ он постигает собственную душу, но близкое счастье страшит героя, ему не нужен этот какой-то «фантастический авантюрный роман».

Любовь, воображение, эмоции — всё это Единое Государство относит к «иррациональности» человеческой натуры. В романе иррациональная сторона человеческой натуры — то же, что и мир дикой природы за стеклянной стеной. Эта стена, которую хотят разрушить восставшие, — важный символ в романе. С одной стороны, она символизирует безопасность и несвободу Единого Государства, с другой — границу между рациональным и иррациональным в человеке. Разрушение стены означало бы не только конец тирании Единого Государства, но и воссоединение человека с природой. Оно бы означало также восстановление целостной личности.

Литературоведы заметили, что ключевой шифр романа — число 13. В романе оно восстаёт против общих законов во имя личности, взрывает установившиеся в мире отношения. Всё, что выступает в романе против запрограммированного «счастья», связано с этим числом. Государственный Поэт назван именем-числом R-13. За именем главного героя Д-503 ещё раз скрывается число 13: буква Д — пятая в русском алфавите. Если добавить её порядковый номер к остальным цифрам имени героя, то получим 13. Двойной агент S-4711 — также связан с этим числом.

Двояким смыслом наполнено имя главной героини 1-330: если первый символ считать не латинской буквой, а цифрой, то оно также начинается с тринадцати. При первой же встрече со Строителем «ИНТЕГРАЛа» она назначает ему следующую встречу в аудиториуме 112 (1+12), а затем проникает и в аудиторию номер 13.

Кульминационный момент — свидание у Д-503. Она спешит уйти, просит подать ей чулки, которые брошены на раскрытой 193-й странице Записей. Подавая чулки, Д-503 задевает рукопись, листки рассыпаются, и затем верноподданная Ю — ещё одна возлюбленная Д-503 — прочтёт крамольные записи и донесёт о готовящемся захвате «ИНТЕГРАЛа».

В 13-й Записи Д-503 впервые не пойдёт на работу. Встреча с ТЗЗО назначена на 11.47 (в сумме цифр — опять же 13). Через 13 минут будет полдень, время начала работы, но впервые он полностью подчинится воле своей возлюбленной и не пойдёт. Как и в книге Откровения, число 13 здесь борется с 12, ещё раз подтверждая догадку исследователя о том, что роман «Мы» построен «по примеру новозаветной книги Откровения, как своеобразный апокалипсис, как Страшный суд».

Затем в 26-й Записи — через 13 глав — заговорщики впервые вступают в открытую борьбу, нарушая единодушное голосование в День Единогласия. В 39-й Записи — ещё через 13 глав — Д-503 в беседе со своим соседом, уверовавшим в непобедимость Единого Государства, основанную на сферичности вселенной, задаётся вопросом: а что же там, где кончается конечная вселенная? Сама постановка вопроса говорит об ограниченности всякой идеологии и о бесконечности развития человеческой свободы. Символика, таким образом, в романе «обладает особой закономерностью: цифрами-числами Замятин попирает власть цифр и рационально-математического мышления» (Н. Струве).

Решаем читательские задачи

1. Как Д-503 относится к своей рукописи?

2. Какое общество построено в Едином Государстве?

3. Чем «платят» нумера за своё «счастье»?

4. Как устроен быт нумеров?

5. В Едином Государстве важная роль отводится искусству и творчеКак же относятся к творчеству обычные нумера?

6. Почему Д-503 не выдержал испытания любовью?

Выскажите своё отношение к прочитанному

1. Неореализм, в понимании Замятина, невозможен без иронии и сатиры. Как проявляются ирония и сатира в романе «Мы»?

2. Как нумера представляют себе счастье?

Творческое задание (проект)

1. Мы уже начали разговор о роли цифр и чисел в романе «Мы». «Число 13 входит и в построение романа: им отсчитывается ход действия», — замечает известный литературовед Н. Струве. Продолжите это исследование. Роль числа 13 вовсе не ограничивается теми примерами, на которые мы обратили внимание. Какие ещё числа и цифры важны для понимания романа? Какова их роль? Согласитесь, мы ещё не встречались с такими литературными произведениями, в которых роль математических формул и чисел была бы столь важна. В результате своего исследования вы должны сделать вывод о художественной роли математических формул, цифр и чисел в романе! Неожиданное задание, но и роман «Мы» — произведение уникальное!

2. Выдающийся английский писатель Джордж Оруэлл написал уже знакомый вам роман «1984» после того, как прочитал роман Евгения Замятина «Мы». Проведите сравнительное исследование этих произведений. Начните с картины мира, которая создаётся в них: в какую историческую эпоху живут персонажи, какова нравственная атмосфера в обществе, какие взаимоотношения установлены между гражданами. Потом перейдите к анализу тех идей, которые лежат в основании этих вымышленных государств: какова их цель, к чему они стремятся. Вслед за анализом идейной структуры произведений обратитесь к их поэтике, к художественно-выразительным средствам. Можно предположить, что, хотя описываемые общественные системы похожи, стиль повествования и структура характеров в этих произведениях значительно разнятся.

Результатом вашего исследования будет реферат, выводы которого нужно будет отстаивать в ходе публичной защиты.

Закладки для экзамена

1. Роман «Мы» — классический русский роман-антиутопия. Его сложная композиция, удивительная фантазия автора, искренняя тревога за судьбу человеческой свободы привлекали многих писателей и вызвали к жизни произведения многих последователей.

2. Лучшим комментарием к этому роману являются лекции Евгения Замятина, с которыми он выступал в Доме искусств.

Творческое задание

Темы сочинений

1. Дневник героя — действующее лицо романа «Мы».

2. «Странные образы» в романе: «ИНТЕГРАЛ», Дом, S.

3. Душа и её двойники в романе.

4. Благодетель — символ власти или воплощение пошлости?

1 На автомобильных заводах Форда была достигнута конвейерная автоматизация производства. Вдоль конвейера были поставлены люди, которые изо дня в день были заняты только одной технологической операцией. Это приводило их в состояние отупения, к полному эмоциональному опустошению. Такая технология превращала людей в «нумеров», о которых и пишет Замятин в своём произведении.

5

Филология

УДК 8

DOI 10.21661/r-474026 Н.В. Абзаидова

Образ Благодетеля в романе-антиутопии Е. Замятина «Мы»

Аннотация

Статья посвящена некоторым особенностям функции и построения образа Благодетеля в романе Замятина. Рассмотрена одна из центральных философских проблем романа — проблема свободы и счастья. Путем ее реализации в произведении является образ Благодетеля, который имеет давнюю литературно-философско-религиозную традицию. Именно в монологе Благодетеля озвучивается древняя антиномия «свобода — счастье». И хотя в романе наблюдается победа рационального Единого Государства над душой, но явно улавливаем авторскую точку зрения о бесчеловечности такого «счастья».

| Ключевые слова: Благодетель, свобода, счастье, рай.

N.V. Abzaidova

The image of the Benefactor in the dystopian novel «We» of E. Zamyatin

Abstract

The article is devoted to some features of the function and construction of the image of the Benefactor in the Zamyatin novel. One of the central philosophical problems of the novel — the problem of freedom and happiness — is considered. Through the implementation of this problem the image of the Benefactor, who has a long literary, philosophical and religious tradition, appears in the work. It is in the monologue of the Benefactor that the ancient antinomy «freedom — happiness» is voiced. And although in the novel we observe the victory of the rational United State over the soul, but we clearly catch the author’s point of view about the inhumanity of such «happiness».

I Keywords: Benefactor, freedom, happiness, paradise.

В чем заключается счастье человечества? Как его достичь? С чем оно связано? На протяжении всей мировой истории людей волнуют эти вопросы, и ответы на них ищутся и по сей день. Таким образом проблема поиска счастья имеет давние литературно-философские истоки.

Проблема свободы и счастья или же «насильственного счастья» — одна из центральных проблем известного романа-антиутопии XX века Е. Замятина «Мы». Разворачивая эту проблему, Замятин использует в своем романе образ Благодетеля.

Объединяющей силой в любом государстве выступают его правители. В романе «Мы» — это Благодетель. Он тот, кто управляет Единым Государством «математически мудро», «с алгебраической любовью». Мужество, рассудительность, справедливость присущи Благодетелю, если рассматривать его с точки зрения интересов идеального государ-

ства. Благодетель действует по-разному: то убеждением, то силой обеспечивает он сплоченность всех граждан, делая так, чтобы они были друг другу взаимно полезны, а также для общества в той мере, в какой они вообще могут быть полезны. Благодетель дал «нумерам» Единого Государства все, что необходимо человеку для «счастья»: пищу, пусть и из нефти, так как в ходе 200-летней войны сельское хозяйство уничтожено; интимно — личную жизнь — право на розовый талон с любым нумером Государства противоположного пола; потребность в зрелищах — массовые праздники на Площади Куба, т.е. все физиологические и материальные потребности человека были удовлетворены Единым Государством. Но взамен такого «счастья» жители государства обезличены, превращены в «нумера», которые лишены даже собственного имени. Имя — это первое с рождения, что отличает нас друг от друга. В Едином Государстве такой надобности нет, так как индивидуальность полностью нивелирована, нет Я, есть Мы, так как «Я — от дьявола, а Мы — от Бога». Индивидуальность в мире ра-

Philology

ционального Единого Государства — болезнь, а предательство и донос — это подвиг. Жители превращены в «среднее арифметическое», роботизированные винтики большого слаженного механизма Единого Государства, которые легко взаимозаменяемы. Такова плата за «математически безошибочное счастье». А нужно ли такое счастье, гуманно ли оно? Здесь и возникает давняя проблема: счастье без свободы или свобода без счастья.

Нумера — заговорщики называют своего правителя палачом. Однако Благодетель не боится слова «палач». Он философски подходит к рассмотрению его смысла, рассуждая о трудной доле палачей. Он утверждает, что их роль «самая трудная, самая важная», потому что они вообще воплощение любви, так как люди всегда понимали, что истинная любовь к человеку всегда бесчеловечна. Таким образом, «он тот, кто не щадит себя для блага человечества», он тот, кто несет это тяжкое бремя и должен «заставить их быть счастливыми» [2, с. 122].

Издревле люди мечтали о счастье и выражали эту мечту в совершенном образе рая. И Единое Государство создало этот рай: «ведь в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви, там — блаженные, с оперированной фантазией — ангелы, рабы Божьи» [4, с. 126]. Из любви к нумерам и во имя Единого Государства Благодетель должен приковать нумера «к этому счастью» на цепь. Это делается для их же собственного блага, поэтому правитель называется не палачом, а Благодетелем. Нумерам же остается лишь восславить его в стихах и одах, увенчать его цветами по старому обычаю. По логике Благодетеля, которую он разворачивает в сцене свидания с Д-503, он не только не враг, он настоящий друг человечества, так как, зная истинную природу человека, возложил на свои плечи тяжкое бремя поддерживания несвободы людей как залога их счастья.

Благодетель часто сравнивается с Богом. В романе к нему применяются следующие определения: «новый Иегова на аэро», «мудрый паук в белых одеждах». О том, что Благодетель сравнивается с Богом или же даже вместо него в этом мире свидетельствует фраза жителей Единого Государства, с которой они обращаются друг к другу: «Простите меня, ради Благодетеля». Но сам таинственный и всемогущий Благодетель считает себя отнюдь не Богом, а всего лишь его первым служителем [12, с. 22]. «Вспомните: синий холм, крест, толпа. Одни вверху, другие — внизу. Вверху обрызганные кровью, прибивают тело к кресту; другие, — обрызганные слезами, смотрят. Не кажется ли вам, что роль тех, верхних, самая важная, самая трудная. Да не будь их, разве была бы построена вся эта величественная трагедия? Они были освистаны темной толпой: но ведь за это автор трагедии — Бог — должен еще щедрее вознаградить их…».

[4, с. 132]. Здесь и выявляется борьба двух полярных начал: за человека (для его же якобы блага) или против него; гуманизм или фанатизм, исходящий из того, что люди, народ, сами нуждаются в жестком пастыре. Неважно, кто он — обожествленный тиран или свирепый Творец всего сущего; важно, чтобы человека можно было загнать в раба, муравья, в обезличенный «нумер». Ведь «истинная, алгебраическая любовь к человеку — непременно бесчеловечна, и непременный признак истины — ее жесто-

кость. Как у огня — непременный признак тот, что он сжигает» [4, с. 133]. В. Недзвецкий в своей статье писал:

«… замятинский Благодетель — атеист и аморалист, отрицающий свободную природу человека и считающий себя подлинным его спасителем» [7, с. 20].

Благодетель считает, что именно такая любовь и истина нужны человеку. Именно таким и должно быть истинное счастье. Для него понятия «любовь» и «жестокость» неразделимы. «Я спрашиваю: о чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это?». Таким образом Благодетель решает антиномию свободы и счастья.

Если вспомнить Достоевского, то становится ясно: перед нами не Бог, а замаскировавшийся под него Великий Инквизитор. В отличие от Достоевского, автора «Легенды о Великом Инквизиторе», Замятин, руководствуясь особой, модернистской диалектикой, противопоставляет не Христа Великому Инквизитору, а Христа до Его воскресения. Так возникает, считает Т. Давыдова, еще один «синтетический модернистский образ в романе — образ Благодетеля» [3, с. 146].

При всей философской глубине романа Замятин использует и такой прямолинейный эффект, как карикатура: «Передо мною сидел лысый, сократовски лысый человек, и на лысине — мелкие капельки пота».

Н. Фигуровский, Л. Геллер и другие исследователи считают это описание политическим намёком.

В Едином Государстве жалости, как и прочих человеческих чувств, нет и быть не может. Поэтому безжалостна карающая рука Благодетеля. «Личное сознание — это болезнь», — рассуждает главный герой. Здесь может помочь Медицинское Бюро, операция по удалению фантазии, неисцелимым «поможет» Машина Благодетеля. Казнь считается праздником. Авторский сарказм проявляется в изображении приговоренного, чьи руки перевязаны пурпурной лентой.

Надо отметить и особый замятинский стиль в построении образов. В портрете каждого героя у Замятина преобладает какая-то одна черта, особенность, развернутые описания в романе отсутствуют. В описании Благодетеля внимание читателей постоянно обращается на его железную руку, карающую руку. В его портрете эта деталь преобладает. Она говорит о характере Благодетеля и его власти, давлении на государство: «Лица отсюда, снизу, не разобрать: видно только, что оно ограничено строгими, величественными квадратными очертаниями. Но зато руки. Так иногда бывает на фотографических снимках: слишком близко, на первом плане, поставленные руки — выходят огромными, приковывают взор — заполняют собой все. Эти тяжкие, пока еще спокойно лежащие на коленях Interactive science | 11 (33) • 2018 31

Филология

руки — ясно: они каменные, и камни — еле выдерживают их вес. И вдруг одна из этих громадных рук медленно поднялась — медленный, чугунный жест».

Как было отмечено ранее, идея образа Благодетеля в романе «Мы» не является художественным новшеством Е. Замятина, а имеет свои литературно-философские истоки. В. Недзвецкий в своей статье приводит ряд прототипов замятинского Благодетеля. «Ближайшим и непосредственным предшественником главы Единого Государства стал, — считает критик, — герой «Повести об Антихристе». Вл. Соловьева [12, с. 23]. Оба героя этих произведений достигают благоденствия в государстве «равенством всеобщей сытости», а после

«возможность постоянного наслаждения самыми разнообразными и неожиданными чудесами и знамениями», таким образом, они разрешали вечные «политический и социальный вопросы».

Как указывал сам Замятин, литературными учителями его были Гоголь и Достоевский. В его прозе действительно наблюдается ассоциации с романом Достоевского. Сцена диалога Д-503 и Благодетеля схожа с «Поэмой о Великом Инквизиторе» Ивана из Братьев Карамазовых». В своем романе Замятин переосмысливает «Легенду о великом инквизиторе», но ведущей объединяющей мыслью стала идея о несовместимости свободы и счастья человечества. Однако Замятин-гуманист выносит в романе единственно верное решение: такая идея бесчеловечна.

Литература

1. Бахтин М.М. Проблемы творчества Достоевского. — М., 1963; 1974; 1979; Киев, 1994.

2. Веселова А. «Благодетель» Е.И. Замятина в трактовке Мишеля Геллера (по роману «Мы») // ВТУ: Гуманитарные науки. — Тамбов, 2011. — С. 120-124.

3. Давыдова Т.Т. Роман Евгения Замятина «Мы» — открытие и пророчество // Литературная учеба. — 2002. — Кн. 6.

4. Замятин Е.И. Мы // Е.И. Замятин. Избранное. — М.: Правда, 1989. — С. 307-462.

5. Ланин Б.А. Роман Евгения Замятина «Мы». — М.: Алконост, 1992. — 27 с.

6. Михайлов О. Гроссмейстер литературы // Замятин Е. Избранное. — М., 1992.

7. Недзвецкий В.А. Благо и благодетель в романе Е. Замятина «Мы»: о литературно-философских истоках произведения // Изв. РАН. Серия литературы и языка. — 1992. — Т. 51. — №5.

8. Нянковский М.А. Антиутопия: к изучению романа Е. Замятина «Мы» // Литература в школе. — 1998. — №3, 4.

9. Попова И.М. «Чужое слово» в творчестве Е.И. Замятина: (Н.В. Гоголь, М.Е. Салтыков-Щедрин, Ф.М. Достоевский). — Тамбов: Тамбов, гос. техн. ун-т, 1997. — 152 с.

10. Скороспелова Е.Б. Замятин и его роман «Мы»: В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам / Е.Б. Скороспелова. — М.: Изд -во Моск. ун-та, 1999. — 80 с.

11. Сухих О.С. Художественное переосмысление «Легенды о великом инквизиторе» Достоевского в русской литературе XX-XXI вв.

12. Фигуровский Н.Н. К вопросу о жанровых особенностях романа Е. Замятина «Мы» // ВМУ — 1996. — №2. References

1. Bakhtin, M.M. (1963). Problemy tvorchestva Dostoevskogo. M.; Kiev.

2. Veselova, A. (2011). «Blagodetel’ E.I. Zamiatina v traktovke Mishelia Gellera (po romanu «My»). VTU: Gumanitarnye nauki, 120-124. Tambov.

3. Davydova, T.T. (2002). Roman Evgeniia Zamiatina «My». Literaturnaia ucheba, Kn. 6.

4. Zamiatin, E.I. (1989). My. E.I. Zamiatin. Izbrannoe, 307-462. M.: Pravda.

5. Lanin, B.A. (1992). Roman Evgeniia Zamiatina «My», 27. M.: Alkonost.

6. Mikhailov, O. (1992). Grossmeister literatury. Zamiatin E. Izbrannoe. M.

7. Nedzvetskii, V.A. (1992). Blago i blagodetel’ v romane E. Zamiatina «My»: o literaturno-filosofskikh istokakh proizvedeniia. Izv. RAN. Seriia literatury i iazyka.

8. Niankovskii, M.A. (1998). Antiutopiia: k izucheniiu romana E. Zamiatina «My». Literatura v shkole, 3,4.

9. Popova, I.M., Saltykov-Shchedrin, M.E., & Dostoevskii, F.M. «Chuzhoe slovo» v tvorchestve E.I. Zamiatina: (N.V Gogol’,), 152.

10. Skorospelova, E.B. (1999). Zamiatin i ego roman «My»: V pomoshch’ prepodavateliam, starsheklassnikam i abiturientam, 80. M.: Izd-vo Mosk. un-ta.

11. Sukhikh, O.S. Khudozhestvennoe pereosmyslenie «Legendy o velikom inkvizitore» Dostoevskogo v russkoi literature

XX-XXI vv.

12. Figurovskii, N.N. (1996). K voprosu o zhanrovykh osobennostiakh romana E. Zamiatina «My». VMU, 2.

Продолжение

Образ Благодетеля в романе Е. Замятина «Мы» как зловещее предупреждение потомкам

Роман Е. И. Замятина «Мы» писался в очень тяжелое противоречивое время — в последние годы Гражданской войны (1918-1920г. ), когда уже было понятно, что власть останется в руках большевиков. Роман писался в голодном Петрограде в обстановке военного коммунизма с его жестокостью, насилием, попранием личности, с распространяющимся убеждением о возможности скорого скачка прямо в коммунизм.

Каждого мучил вопрос о том, какое будущее ждет Россию. Замятин по-своему видел проблему будущего человечества. Он критически относился ко всему, что происходило вокруг. И роман «Мы» был предостережением для его современников и их потомков о надвигающейся опасности вмешательства государства во все сферы жизни гражданского общества, может обеспечиваться за счет строгой регламентации математически совершенной жизни, всеобщим доносительством и совершенной техникой.

Сам Е. И. Замятин писал, что «этот роман-сигнал об опасности, угрожающей человеку и человечеству от власти машин и государства».

Замятин один из первых понял, что таит в себе тоталитарный режим, в чем именно его опасность. Так родился роман-антиутопия – прогноз на будущее, если настоящее захочет им стать.

Уже первая страница романа переносит читателя в далекое будущее, в фантастический мир, названный Единое государство. Этот мир — будущее общество, где решены все материальные запросы людские и где удалось выработать всеобщее, математически выверенное счастье путем упраздненной свободы, самой человеческой индивидуальности, право на самостоятельность воли и мысли. Человек здесь — только винтик в бездушной машине Единого государства, лишенный свободы, души и даже имени. И различаются люди только по нумерам-индексам. Все здесь представляют собой единое счастливое среднее арифметическое, обезличенное, лишенное индивидуальности.

В романе «Мы» великий инквизитор появляется вновь — уже в образе Благодетеля. Благодетель появляется уже на первой странице романа: «От имени Благодетеля объявляется всем нумерам Единого государства:

Всякий, кто чувствует себя в силах, обязан составлять трактаты, поэмы, манифесты, оды или иные сочинения о красоте и величии Единого государства.

Это будет первый груз, который понесет ИНТЕГРАЛ.

Да здравствует Благодетель!»

Благодетелю полностью подчинено все в Едином Государстве. Он управляет им, как бы находится на его вершине. Для нумеров он одновременно является и правителем, и богом. Они преклоняются перед ним и боятся его. Его внешний облик кажется им божественным, устрашающим, величественным, огромным. Во время праздника Единомыслия мы видим Благодетеля глазами главного героя Д-503, глазами каждого из граждан Единого государства. Его фигура «неподвижная, как из металла». Это будто бы и не человек, а какая-то статуя, монумент, необъяснимыми способами сумевший подчинить себе все вокруг. В описании особое внимание уделяется необыкновенным рукам Благодетеля. Руки являются важным средством его характеристики. На празднике Благодетель сидит высоко на кубе, мы смотрим на него снизу вверх, и неизбежно перед нами оказываются его руки: «Лица отсюда, снизу, не разобрать: видно только, что оно ограничено строгими, величественными квадратными очертаниями. Но зато руки. Так иногда бывает на фотографических снимках: слишком близко, на первом плане, поставленные руки – выходят огромными, приковывают взор — заполняют собой все. Эти тяжкие, пока еще спокойно лежащие на коленях руки — ясно: они — каменные, и камни — еле выдерживают их вес.

И вдруг одна из этих громадных рук медленно поднялась — медленный, чугунный жест. «

Эти руки и этот жест являются здесь символом давления Благодетеля на нумера, давления государства на человека. Благодетель предстает перед нами таким же обезличенным, как и подчиненные ему нумера. Нет лица, нет личности, но есть человек — функция. Да, Благодетель является именно человеком — функцией. На его месте мог быть любой другой, важна не его уникальность, индивидуальность, неординарность, а важна его роль носителя власти. Отсюда Благодетель – такой же винтик Единого Государства, пусть и находящийся на его вершине.

Во второй раз мы видим Благодетеля на празднике Единогласия и наблюдаем «величественное Его сошествие с небес»: «Все глаза были подняты туда, вверх: в утренней, непорочной, еще не высохшей от ночных слез синеве — едва заметное пятно. Это с небес нисходил к нам Он — новый Иегова на аэро, такой же мудрый и любяще — жестокий, как Иегова древних. С каждой минутой он все ближе — и все выше навстречу ему миллионы сердец — и вот уже Он видит нас».

Здесь уже Благодетель прямо сравнивается с богом, с Иеговой. Здесь впервые говорится о душевных качествах Благодетеля — и это качества Бога — «мудрый и любяще — жестокий». Но сразу же в контрасте с этим дается и другое сравнение: «. я вместе с ним медленно озираю сверху: намеченные тонким голубым пунктиром концентрические круги трибун — как бы круги паутины, осыпанные микроскопическими солнцами (сиянье блях); и в центре ее — сейчас сядет белый, мудрый Паук — в белых одеждах Благодетель, мудро связавший нас по рукам и ногам благодетельными тенетами счастья. «

Благодетель сравнивается с огромным пауком, заключившим в свою паутину всех этих людей, которые сейчас смотрят на него снизу вверх, навязавшим им свою «формулу счастья», противоречащую всему существу человеческому.

Позднее, во время своей решающей встречи с Благодетелем, Д-503 уже видит своего повелителя по-другому. Благодетель впервые за всю рукопись верного его служителя Д-503 снимает свои «белые одежды» и спускаются с пьедестала. И еще настолько силен страх перед этим Нумером из нумеров, настолько сильно внушение, что Д-503 все еще кажется, будто он смотрит на Благодетеля снизу вверх, что он еще высоко, а на самом деле он здесь, прямо перед ним. Д-503 снова обращает внимание на его «огромные, чугунные руки — на коленях эти руки давили Его самого, подгибали колени. Он медленно шевелил пальцами».

Здесь уже руки — символ давления государства на Благодетеля, который полностью заключен в свою идею, и она давит на него самого. Все еще не видно его лица, оно «где-то в тумане», но голос вождя уже не давит, а звучит где-то близко, похож на обыкновенный, человеческий. И Д-503 не понимает, как такое может быть. Он удивлен, и ему кажется, что это оттого, что голос доходит до него с огромной высоты.

Благодетель еще страшен, но слова уже доступны, они разговаривают на равных, потому что Д-503 уже вырос из общего числа нумеров. Благодетель понимает это, сам же герой — не до конца. С осознанием это приходит духовное и интеллектуальное освобождение. На самом же деле Благодетель — это вполне обычный, даже заурядный человек: «Помню очень ясно: я засмеялся — поднял глаза. Передо мною сидел лысый, сократовски-лысый человек, и на лысине – капельки пота».

Д-503 понимает, «как все величественно-банально и до смешного просто».Подчеркиваются не глаза — зеркало души, не какие-либо другие особенности во внешности Благодетеля. Лысина указывает на заурядность, а мелкие капельки пота на ней – на естественные человеческие начала в данном облике, который на стадионе больше походил на монумент. Оказывается, что не Бог, он такой же человек, а обезличивания, номера, униформы — все это навязано человеку в Едином Государстве.

О, даже «разоблаченный», Благодетель остается сильным, мудрым, гордым, потому что сильна и мудра его идея. Он высказывает ее убедительно, громоподобно, ибо безоговорочно верит в нее. Эта идея обрела реальные черты Единого Государства, и Благодетель до конца верен ей и будет защищать ее. Она заключается в счастье, насильственно привитом человеку: «Вспомните: синий холм, крест, толпа. Одни — вверху, обрызганные кровью прибивают тело к кресту; другие — внизу, обрызганные слезами, смотрят. Не кажется ли вам, что роль тех, верхних — самая трудная, самая важная. А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных, — разве он не палач? И разве сожженных христианами на кострах меньше, чем сожженных христиан? А все-таки — поймите это, все-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд? Нет, наоборот: написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека. Даже тогда — дикий, лохматый — он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человеку — непременно бесчеловечна, и непременный признак истины — ее жестокость. Как у огня — непременный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не жгучий огонь?»

Благодетель утверждает, что именно такая любовь и такая истина нужны человеку. Это и есть его формула счастья. Для него понятия «любовь» и «жестокость» неотделимы. «Я спрашиваю: о чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучались? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это?»

Благодетель утверждает, что народ, люди сами, причем с самого рождения, буквально по самой природе своей мечтают и нуждаются в жестоком пастыре. Причем не важно, кто он: он может быть даже жестоким тираном, главное, чтобы он мог каждого человека превратить, для его же пользы, в раба, в муравья, в обезличенный нумер.

«И вот в тот момент, когда мы уже догнали эту мечту, когда мы схватили ее вот так (его рука сжалась: если бы в ней был камень — из камня брызнул бы сок), когда уже осталось освежевать добычу и разделить ее на куски — в этот самый момент вы — вы. » И в этот самый момент появляется он, человек с «душой», способный противостоять мощному логическому натиску любой рациональной идеи. Ведь Д-503 пришел именно для того, чтобы помешать исполнению замысла вождя, даже сам того не ведая. Перед ним стоит выбор: либо отдаться настоящему счастью, свободе, свободе души, воли, мысли, но чреватому болью и разочарованием (что особенно подчеркивает Благодетель своими высказываниями), либо счастью, навязанному, насильственному счастью, которое достигается полным порабощением разума человека. И Д-503 не примет доводов Благодетеля (он рассмеется ему в лицо), и поймет, на чем строятся эти доводы, – на лжи и фальши.

Сравнение образов Великого Инквизитора и Благодетеля: традиции и новаторство

Великий Инквизитор и Благодетель – два сильных мира сего, решивших переделать мир, считая его несовершенным, и создать некую стройную упорядоченную систему жизни для человечества, уничтожить в человеке всякую инициативу, отнять свободу. Людям нужно дать то счастье, которое, по мнению исследуемых образов, заслуживает человек как существо ничтожное. Великий Инквизитор и Благодетель – две сильных властных личности, мудрые мыслители, гордые, неотступные. Они горды участью своей (спасители человечества), горды страданием своим, ибо вынуждены лгать и карать неподвластных ради осуществления главной идеи. Они мудры, идеи, которые они выдвигают, выстраданы ими же: кардинал вернулся к людям из пустыни, где принял гордое истязание во имя Бога. Благодетель выдвинул свою программу спасения человечества после многолетней войны, принесшей ужасные жертвы, и они будут верны им вечно.

Теории их построены на том, что человек, по словам Великого Инквизитора, «слаб и подл», он «был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми?» И «нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем преклониться». Благодетель продолжает развивать эту мысль: «Я спрашиваю: о чем люди – с самых пеленок – молились, мечтали, мучались? О том, чтобы кто-нибудь раз и навсегда сказал им, что такое счастье, – и потом приковал их к этому счастью на цепь».

И Благодетель, и Инквизитор всеми силами и доводами пытаются убедить своих оппонентов (Христос и Д-503) в своей правоте. Благодетель утверждает, что «в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви, там – блаженные – с оперированной фантазией (только потому и блаженные) – ангелы, рабы Божьи» Путь к счастью очевиден для обоих через попрание свободы. Они решили дать людям единственную цель в жизни – стремление к материальному достатку. Они уверены, что большинство людей будут рады подобной переделке мира. Что они только и ждут, чтобы их взяли под контроль. Что наличие свободы и ответственности, независимость лишают человека счастья, обременяют его.

Тех же, кто не признаёт общего счастья, бунтовщиков, гордецов – ждет единственная участь «Палач? Что же? Вы думаете, я боюсь этого слова? А вы пробовали когда-нибудь содрать с него скорлупу и посмотреть, что там внутри?. Истинная, алгебраическая любовь к человечеству – непременно бесчеловечна, и непременный признак истины – ее жестокость. Как у огня – непременный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не жгучий огонь?»

Прокламация главных идеологов тоталитаризма звучит убедительно, громоподобно, ибо они на взлете. Оба подошли к моменту решающей битвы за свои идеи, оба, наконец, вступили на широкую дорогу осуществления этих идей. И если Великий Инквизитор находится в начале пути, то Благодетель стоит в его успешном завершении: придумана Великая операция, и тогда «мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы».

Великий Инквизитор и Благодетель мечтают создать тоталитарное государство, в котором человек станет обезличенным существом. В таком государстве общее выше отдельного, «смирение – добродетель, а гордыня – порок, «МЫ» – от Бога, а «Я» – от дьявола».

Сами собой рождаются вопросы: выстоит ли человек под давлением этой мощной системы? Изменится ли сам человек? Как далеко зайдут в человеке эти изменения? ответы на них дает молчаливый узник, в будущем Д-503, или любой взбунтовавшийся человек, осознающий всю фальшивость их идей, человек страдающий, но при этом жаждущий этого страдания больше всего на свете. Сами того не ведая, они пришли, чтобы помешать исполнению заветной мечты вождя. Они сами и есть опровержение всех их стройных теорий.

Д-503 – человек, в котором возродилась «душа», а значит, однажды она возродится и в другом нумере, ибо душа человека бессмертна, и никакой Благодетель не способен убить ее. Тем более Великий Инквизитор не способен переубедить своего узника. Христос никогда не будет побежден, он не сможет отречься от самого себя, и его ждет второе аутодафе. Д-503 тоже будет уничтожен, прооперирован.

Гибель этих героев неизбежна по законам мира антиутопии. Важно то, как они сумели утвердить свое «Я», смогли пустить трещину, надломить идеологию вождя. Д-503 рассмеялся в лицо Благодетелю, а Христос целует кардинала Велико Инквизитора. А это означает только одно, и это почувствует каждый внимательный читатель. А именно – победу этих героев над своими палачами, человеческой природы над навязыванием другим бесчеловечных идей, победу души и свободы над рабством и жестокостью.

Как мы видим, сопоставимость «Легенды» Федора Достоевского и романа Евгения Замятина «Мы» важна и необходима. И это не вследствие заимствования идей. Сама жизнь давала писателям сюжеты для их произведений. Суть тоталитарного режима рождает те противоречия, которые показывают нам писатели. И это относится не только к тоталитаризму. Роман и «Легенда» – удивительные зеркала, в которых узнают себя любые режимы, основанные на подавлении человеческой личности, вытравливании души из человека, где царствуют насилие и подчинение.

Любое общество, государство, построенное по законам подобного режима, в каком бы веке ни было основано, – будь то времена инквизитора Торквемады в Испании или в наши дни в любой стране – всегда до банальности одинаково и имеет одну и ту же цель. И писателю-гуманисту будь то Достоевский, Замятин, Хаксли или Оруэлл, это видно особенно четко. Им, творчество которых призвано служить человеку и основано на идее личности. Также понятно, что всем утопиям, стремящимся упорядочить жизнь, дорогу преградит именно свобода этой личности. И поэтому антиутопии Достоевского и Замятина будут оставаться зловещим предупреждением всем тем, кто мечтает о переделке мира.

Авторы предсказывают грядущие катаклизмы, говоря о том, что переделка всех людей по одному сухому образцу обречена и ужасна, потому как выстроить все в заданном направлении невозможно, да и предугадать ничего нельзя. Получится кто угодно, только не человек. Скорее, получеловек, которого можно либо испортить, либо уничтожить, но не подарить ему счастье. Ф. Достоевский и Е. Замятин говорят нам со страниц своих произведений, что счастья этого не будет никогда, если не будет свободы, потому что счастье возможно только в свободном обществе.

метки: Человек, Благодетель, Инквизитор, Свобода, Счастие, Узник, Тоталитарный, Знать

Образ Великого Инквизитора (Ф. М. Достоевский. “Братья Карамазовы”) и Благодетеля (Е. И. Замятин. “Мы”)

Упоминание имени Ф. М. Достоевского, писателя XIX в., рядом с именами писателей – авторов антиутопий не случайно. Многие исследо­ватели считают именно его родоначальником данного жанра литературы будущего, а одной из первых антиутопий называют “Поэму о Великом Инквизиторе” из романа “Братья Карамазовы”. И здесь есть рациональ­ное зерно.

“Поэму” эту сочиняет вечно сомневающийся Иван Карамазов и рас­сказывает

ее своему прекраснодушному брату Алеше, дабы проверить силу и правильность мысли о счастье, достойном человека. Действие этой истории происходит в Испании, в Севилье, “в самое страшное вре­мя инквизиции”(!), то есть в кульминационный момент еретического движения (если верить количеству зажженных костров – больше сотни за один вечер).

На землю приходит Он, не желая быть узнанным, под­держать молящихся.

Но Его узнают, Ему преклоняются и… Его аресто­вывают. Так происходит встреча кардинала Великого Инквизитора, приказавшего арестовать человека, творящего чудеса на площади. И вот земному владыке

предоставляется возможность раз в жизни окончатель­но и бесповоротно утвердить свое право на владение человеческими жиз­нями и душами, на заслуженную долгими и тяжкими мучениями волю страдать за других, решать за других, тем самым покоряя их лучше, чем мог бы это сделать сам Иисус.

Кардиналу теперь важно только одно: что­бы право это признал за ним и Он и удалился раз и навсегда из человече­ской жизни, не мешая им, земным людям, творить свое “добро” по сво­ему усмотрению. Пленник за весь долгий “разговор” не произнес ни сло­ва, а в конце, “отпущенный” первосвященником на волю, целует того в губы.

Легенда эта прямо выводит нас на решающую встречу бунтующего ге­роя антиутопии Замятина Д-503 с Благодетелем – основным создателем и хранителем Единого Государства. Великий Инквизитор – прообраз владыки мира замятинского “Мы” – и его молчаливый узник, в буду­щем Д-503 или любой взбунтовавшийся человек, страдающий и состра­дающий, но при этом и жаждущий такого страдания больше всего на свете. Их встреча одновременно и фантастична, и закономерна для анти­утопии: это непременный диспут между героем, не приспособившимся к “счастливому” миру, и апологетом нового жизнеустройства, необходи­мый для выяснения зловещих основ победившей действительности.

4 стр., 1531 слов

Сочинение человек доброй воли

… богослужебных текстов на современные языки, сочетание «люди доброй воли» уже на слух ассоциируется с первоисточником — Новым Заветом, а также с первыми словами Великого славословия Рождества («Gloria in Excelsis … С. 138-139. ↑ 1 2 Соловьёв В. С. Оправдание добра. // Собрание сочинений. Т. 7, с. 513 — books.google.com/books?id=WxIYAAAAYAAJ&pg=PA513. Изд. т-ва «Общественная польза», 1897. People …

Таким образом, встреча становится неким жанрово обусловленным сюжетным элементом, и его построение, начиная с расположения в ком­позиции всего произведения (кульминация конфликта), заканчивая описанием позиций героев до и после решающего разговора, всегда бу­дет “строго” соответственна, почти одинакова в любой антиутопии. Это момент “разоблачения” (и не столько даже идейного, сколько букваль­ного) вдохновленного гида и основателя нового мира перед лицом его главного противника; и в то же время “допущение” некогда благонадеж­ного бунтаря до святая святых общества, до вождя, – первая победа Че­ловека над режимом, первое утверждение его значимости.

Итак, диспут ведут герои в первозданном своем обличье, социальные роли ими на момент разговора откинуты (это соревнование духа и интел­лекта).

По словам Ивана Карамазова, Великий Инквизитор: “…девяно­столетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впа­лыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов римской веры, – нет, в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе”.

По­добно этому адвокату дьявола, Благодетель Замятина впервые за всю ру­копись верного его почитателя Д-503 снимает свои “белые одежды” и спускается со своего пьедестала. Первое, что замечает герой: голос вож­дя не давит, а звучит где-то близко, похож на обыкновенный, человече­ский (удивительно это для нумера и непонятно… пока), еще страшны руки, но слова уже доступны, они разговаривают на равных, потому что Д уже вырос из всеобщей инфантильности граждан Единого Государства (это понимает Благодетель, но пока не до конца осознает герой).

С осоз­нанием приходит и интеллектуальное освобождение (а для героя замя­тинского романа это все равно что и духовное) – парадные одежды сня­ты: “Помню очень ясно: я засмеялся – поднял глаза.

Передо мной си­дел лысый, сократовски-лысый человек, и на лысине – мелкие капель­ки пота”.

О, даже так, почти “разоблаченные” зловещие фигуры властителей остаются одинаково сильными, “сократовски” мудрыми, с гордым “бле­ском” в глазах. Они сильны и горды участью своей, страданием своим, ибо вынуждены лгать и… карать ради одной цели – сделать человечест­во, подвластное им, счастливым. Они мудры, ибо вынесли свою идею из своих же мучений: кардинал вернулся к людям из пустыни, где принял гордые истязания во имя Бога; Благодетель выдвинул свою программу спасения человечества после многолетней истребительной войны, при­несшей многочисленные жертвы. Идеи, ими провозглашенные, одина­ковы (иначе и быть не могло) по своей простоте и исходным постулатам: человек “слаб и подл”, он “был устроен бунтовщиком; разве бунтовщи­ки могут быть счастливыми?” и “нет заботы беспрерывнее и мучитель­нее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться” (Великий Инквизитор).

Благодетель, похоже, просто вторит своему родоначальнику: “Я спрашиваю: о чем люди – с самых пеленок – молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-ни- будь раз и навсегда сказал им, что такое счастье, – и потом приковал их к этому счастью на цепь”. И только им одним, нескольким гордецам – альтруистам, ведома единственно точная формула человеческого сча­стья: материальный достаток (он же и единственная цель в жизни, а цель человеку также необходима для счастья) в обмен на “страшное бре­мя” свободы, данной человеку с рождения. “Вспомните: в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви, там – блаженные, с оперированной фантазией (только потому и блаженные) – ангелы, рабы Божьи…” (Благодетель).

10 стр., 4566 слов

Проблема свободы в философии Достоевского

… водоразделов между свободой и произволом, и обозначение этой проблемы как философской и духовной проблемы каждого человека – заслуга великого русского писателя Ф.М. Достоевского 1. Свобода или необходимость? В изложении философской проблематики творчества Достоевского мы будем …

Путь к счастью известен: он лежит через по­прание свободы.

С этим могут не согласиться сильные и гордые (пустын­ники, еретики, бунтовщики), но их несравненно меньше, чем тех, ос­тальных, ради которых и происходит эта задуманная переделка мира: “Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то и станут послушны­ми. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господство­вать – так ужасно им станет под конец быть свободными!” (Великий Инквизитор).

Тех немногих, несогласных, по мнению Благодетеля и кардинала, можно убедить (как некогда убедились в правильности вы­бранного пути сами вожди), если же природа окажется сильнее доводов разума… “Палач?

Что же? Вы думаете – я боюсь этого слова? А вы про­бовали когда-нибудь содрать с него скорлупу и посмотреть, что там внут­ри?.. истинная, алгебраическая любовь к человечеству – непременно бесчеловечна, и непременный признак истины – ее жестокость.

Как у огня – непременный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не­жгучий огонь?” (Благодетель).

Прокламация главных идеологов тоталитаризма звучит убедительно, громоподобно, ибо они на взлете: оба подошли к моменту решающей бит­вы за всеобщее счастье, перед обоими наконец открылась и широкая доро­га. И если Великий Инквизитор находится в начале пути, то Благодетель стоит в его успешном завершении – придумана Великая Операция и то­гда “мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных су­ществ, какими они и созданы” (Великий Инквизитор).

“И вот в тот мо­мент, когда мы уже догнали эту мечту, когда мы схватили ее вот так (его рука сжалась: если бы в ней был камень – из камня брызнул бы сок), ко­гда уже осталось освежевать добычу и разделить ее на куски – в этот са­мый момент вы – вы…” (Благодетель).

В этот самый момент встал на до­роге Человек, способный противостоять мощному натиску любой рацио­нальной идеи.

Ибо, сами того не ведая, и узник кардинала, и Д-503 при­шли, чтобы помешать исполнению заветной мечты вождя. Теперь только от их воли и разума зависит их личная судьба и судьба всего человечества (а это и есть самое полное воплощение свободы личности).

Перед героем встает сложная дилемма – свобода, чреватая болью и разочарованиями (а это идеолог-искуситель особенно подчеркивает, забывая упомянуть, что без свободы невозможны жизненные и творческие радости), и “адская” свобода, сторонниками которой в романе оказываются последователи “прекрасного юноши Мефистофеля” (демона, Люцифера).

И если человек сомневающийся (Д-503), выступив против тоталитарного режима, оста­нется под гипнозом его идеологии, то деморализовать его умнейшему из противников окажется значительно легче, чем можно предположить сна­чала. Узник Великого Инквизитора (личность личностей) никогда не бу­дет побежден, он не сможет отречься от самого себя, и его ждет второе ау­тодафе. Д-503 не примет доводов Благодетеля (рассмеется), невольно вы­ведя того за границы собственно лжи и фальши (“Слушайте: неужели вам в самом деле ни разу не пришло в голову, что ведь им… что им вы нужны были только как Строитель “Интеграла” – только для того, чтобы через вас…” – это уже апелляция к душе, а не к рассудку, а это епархия не Благодетеля), тем самым развенчав его логику окончательно. Д тоже бу­дет уничтожен, прооперирован (новый способ умерщвления еретика, со­временное аутодафе).

3 стр., 1500 слов

«Легенда о Великом инквизиторе» Достоевского

… человеку. Христос в «Великом инквизиторе» есть сущность и полнота свободы человеческого мира. Подлинная жизнь … к богочеловеку и заботиться о человеке. Достоевский говорил, что свобода составляет сущность человека, и … и зла. Это понимают немногие. Великий инквизитор принадлежит к тем, кто прозрел … свободы и ответственности, существующие для каждой подлинной личности, не сулит человеку счастья. Свобода …

И это также закон безысходного мира антиутопии: герой должен умереть, разница только в том, сможет ли он в ситуации крайней беспомощности утвердить свое “Я” (заключенный кардинала це­лует своего палача, Д-503 смеется ему в лицо).

Как мы видим, сопоставимость “Поэмы…” и романа бесподобна. И это не вследствие “списывания” или заимствования идей: сама суть тоталитарного режима такова, что большого разнообразия быть и не мо­жет. Любое государство, общество, построенное по законам насилия и подчинения, в каком бы веке ни было основано, на чьей бы земле ни рас­полагалось – всегда и везде будет до банальности одинаково (ведь и сча­стье, предложенное насильно, также предполагалось быть одинаковым для всех).

И писателю-гуманисту, будь то Достоевский, Замятин, Хакс­ли или Оруэлл, это видно особенно четко.

Им, творчество которых при­звано служить человеку и основано на идее личности, также понятно, что всем утопиям, стремящимся упорядочить жизнь, поперек дороги встанет именно свобода этой личности. И потому антиутопия и Замяти­на, и Достоевского, и многих других их последователей будет оставаться зловещим предупреждением о том, что стремление утопистов переделать человека по собственному образцу обречено и ужасно, потому как изме­нить его в заданном направлении невозможно – получится недочело­век, что его можно только испортить или… уничтожить. Счастья “для всех” не бывает, счастья без свободы не бывает тем более.

1

3 стр., 1483 слов

Возможно ли счастье без свободы?» (по роману Е. И. Замятина «Мы»)

… еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми». Все реализовывается по точному плану и приказу, здесь … свободным такого человека, который делает все, что хочет, как хочет и когда хочет. По большому счету, абсолютной свободы не бывает, но каждый из нас может почувствовать себя таковым, если …

votes, average:

5.00

out of 5)

Благодетель у Замятина — высшее существо Единого Государства, стоящее на страже его норм и предписаний. Его нивелляторство носит изощренный характер и имеет философское и идеологическое обоснование.
Для Благодетеля существовало лишь жалкое человеческое стадо, которому не нужны ни свобода, ни правда, а только счастье, основанное на сытом удовлетворении и благополучии. Он провозглашает жестокую «истину» о том, что путь к счастью лежит через преодоление жалости к человеку и насилие над нам. Благодетель берет на себя роль палача и уверен в своей способности вести людей к земному раю.
Обвиняя строителя «Интеграла» в преступлении перед государством, Благодетель с надменностью вождя заявляет: «Я спрашиваю: о чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз и навсегда сказал им, что такое счастье, — и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это?»