Что такое видение в сочинение

Видения

Видения

       

ВИДЕНИЯ — повествовательно-дидактический жанр. Сюжет его излагается от имени лица, которому он якобы открылся в сновидении, галлюцинации или летаргическом сне. Ядро большей частью составляют действительные сны или галлюцинации, но уже в античное время появляются вымышленные рассказы, облеченные в форму В. (Платон, Плутарх, Цицерон). Жанр этот особенно развивается в средние века и достигает апогея в «Божественной комедии» Данте, представляющей по форме максимально развернутое В. Авторитетную санкцию и сильнейший толчок развитию жанра дали «Диалоги чудес» папы Григория Великого (VI в.), после чего В. начинают массами появляться в церковной литературе всех европейских стран.
       До XII в. все В. (кроме скандинавских) написаны по-латыни, с XII в. появляются переводные, а с XIII — оригинальные В. на народных яз. Наиболее законченная форма В. представлена в латинской поэзии духовенства: жанр этот по своим истокам тесно связан с канонической и апокрифической религиозной литературой и близок к церковной проповеди.
       Редакторы Видений (они — всегда из среды духовенства и их надо отличать от самого «ясновидца») пользовались случаем от имени «высшей силы», пославшей В., пропагандировать свои политические взгляды или обрушиться на личных врагов. Возникают и чисто фиктивные В. — злободневные памфлеты (напр. Видение Карла Великого, Карла III и др.).
       Однако уже с X в. форма и содержание В. вызывают протест, идущий часто от деклассированных слоев самого духовенства (нищих клириков и школяров-голиардов). Протест этот выливается в пародические В. С другой стороны, формой В. овладевает куртуазная (см.) рыцарская поэзия на народных языках: В. приобретает здесь новое содержание, становясь обрамлением любовно-дидактической аллегории, — таковы напр. «Fabliau dou dieu d’Amour» (Повесть о боге любви), «Venus la deesse damors» (Венера — богиня любви) и наконец — энциклопедия куртуазной любви — знаменитый «Roman de la Rose» (Роман Розы, см.) Гильома де Лорриса.
       Новое содержание вкладывает в форму В. «третье сословие». Так продолжатель незаконченного романа Гильома де Лорриса, Жеан Клопинель из Мёна, превращает изысканную аллегорию своего предшественника в тяжеловесное сочетание дидактики и сатиры, острие которой направлено против отсутствия «равенства», против несправедливых привилегий аристократии и против «разбойничьей» королевской власти (см. Роман Розы). Не менее ярко выражены настроения «третьего сословия» в знаменитом «В. о Петре-пахаре» Ленглэнда (см.), сыгравшем агитационную роль в английской крестьянской революции XIV в. Но в отличие от Жеан де Мён, представителя экономически-прогрессивной городской части «третьего сословия», Ленглэнд — идеолог экономически отсталого крестьянства — обращает свой взор к идеализированному прошлому, мечтая об уничтожении капиталистов-ростовщиков.
       Как законченный самостоятельный жанр В. характерны для средневековой литературы. Но как мотив форма В. продолжает существовать и в литератураx нового времени, являясь особенно благоприятной для введения сатиры и дидактики, с одной стороны, фантастики — с другой (напр. «Тьма» Байрона).Библиография:
Веселовский Ал-др, Данте и символическая поэзия католичества, Собр. сочин., т. III, СПБ., 1908—1913; Manitius M., Geschichte der lateinischen Literatur des Mittelalters (библ.), Munchen, 1911.

Литературная энциклопедия. — В 11 т.; М.: издательство Коммунистической академии, Советская энциклопедия, Художественная литература.

1929—1939.

.

Смотреть что такое «Видения» в других словарях:

• ВИДЕНИЯ — ВИДЕНИЯ, см. Галлюцинации …   Большая медицинская энциклопедия

• Видения — Видения  это жанр средневековой (древнерусской, средневековой латинской, мусульманской, гностической, древнееврейской и др.) литературы, который характеризуется, с одной стороны, наличием образа «ясновидца» в центре повествования и загробным …   Википедия

• Видения — в тесном смысле суть непроизвольно воспринимаемые наяву зрительные образы и картины, производящие более или менее полное впечатление объективной действительности, но не имеющие внешнего материального субстрата. От обыкновенных представлений… …   Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона

• Видения —     Странные, неясные видения во сне – означают расстройство дел, болезни. Если в этих видениях Вам являются чьи то лица, то возможны агрессивность и волнения как в Вашем окружении, так и в более широких масштабах, например, в стране.     Если… …   Сонник Миллера

• Видения ужасов — Жанр фильм ужасов Режиссёр Андрей Исканов Продюсе …   Википедия

• Видения ужасов (фильм) — Фильм РусНаз = Видения ужасов Изображение = Жанр = Русский трэш ужас Режиссёр = Андрей Исканов Актёры = Александра Батрумова, Святослав Ильясов, Андрей Исканов, Игорь Орлов, Александр Шевченко Время = Страна = Россия Продюсер = Сценарист =… …   Википедия

• Видения — популярный жанр средневековой лат. лит., описывающий путешествие души в загробный мир и посещение ею ада и рая. Общая сюжетная линия жанра была использована Данте в «Божественной комедии» …   Средневековый мир в терминах, именах и названиях

• видения —         В.я и пророчества относятся к тому типу литературных текстов, который получил самое широкое распространение в эпоху средневековья, а именно литературе откровений. К ней может быть причислено любое сочинение, созданное с намерением… …   Словарь средневековой культуры

• Видения —  ♦ (ENG visions)    см. Явления …   Вестминстерский словарь теологических терминов

• Видения — Смотри «Сновидения, пророки» …   Словарь библейских имен

ВИДЕНИЯ — повествовательно-дидактический жанр. Сюжет его излагается от имени лица, которому он якобы открылся в сновидении, галлюцинации или летаргическом сне. Ядро большей частью составляют действительные сны или галлюцинации, но уже в античное время появляются вымышленные рассказы, облеченные в форму В. (Платон, Плутарх, Цицерон). Жанр этот особенно развивается в средние века и достигает апогея в «Божественной комедии» Данте, представляющей по форме максимально развернутое В. Авторитетную санкцию и сильнейший толчок развитию жанра дали «Диалоги чудес» папы Григория Великого (VI в.), после чего В. начинают массами появляться в церковной литературе всех европейских стран.
До XII в. все В. (кроме скандинавских) написаны по-латыни, с XII в. появляются переводные, а с XIII — оригинальные В. на народных яз. Наиболее законченная форма В. представлена в латинской поэзии духовенства: жанр этот по своим истокам тесно связан с канонической и апокрифической религиозной литературой и близок к церковной проповеди.
Редакторы Видений (они — всегда из среды духовенства и их надо отличать от самого «ясновидца») пользовались случаем от имени «высшей силы», пославшей В., пропагандировать свои политические взгляды или обрушиться на личных врагов. Возникают и чисто фиктивные В. — злободневные памфлеты (напр. Видение Карла Великого, Карла III и др.).
Однако уже с X в. форма и содержание В. вызывают протест, идущий часто от деклассированных слоев самого духовенства (нищих клириков и школяров-голиардов). Протест этот выливается в пародические В. С другой стороны, формой В.овладевает куртуазная (см.) рыцарская поэзия на народных языках: В. приобретает здесь новое содержание, становясь обрамлением любовно-дидактической аллегории, — таковы напр. «Fabliau dou dieu d’Amour» (Повесть о боге любви), «Venus la deesse damors» (Венера — богиня любви) и наконец — энциклопедия куртуазной любви — знаменитый «Roman de la Rose» (Роман Розы, см.) Гильома де Лорриса.
Новое содержание вкладывает в форму В. «третье сословие». Так продолжатель незаконченного романа Гильома де Лорриса, Жеан Клопинель из Мёна, превращает изысканную аллегорию своего предшественника в тяжеловесное сочетание дидактики и сатиры, острие которой направлено против отсутствия «равенства», против несправедливых привилегий аристократии и против «разбойничьей» королевской власти (см. Роман Розы). Не менее ярко выражены настроения «третьего сословия» в знаменитом «В. о Петре-пахаре» Ленглэнда (см.), сыгравшем агитационную роль в английской крестьянской революции XIV в. Но в отличие от Жеан де Мён, представителя экономически-прогрессивной городской части «третьего сословия», Ленглэнд — идеолог экономически отсталого крестьянства — обращает свой взор к идеализированному прошлому, мечтая об уничтожении капиталистов-ростовщиков.
Как законченный самостоятельный жанр В. характерны для средневековой литературы. Но как мотив форма В. продолжает существовать и в литератураx нового времени, являясь особенно благоприятной для введения сатиры и дидактики, с одной стороны, фантастики — с другой (напр. «Тьма» Байрона).
Библиография:
Веселовский Ал-др, Данте и символическая поэзия католичества, Собр. сочин., т. III, СПБ., 1908—1913; Manitius M., Geschichte der lateinischen Literatur des Mittelalters (библ.), Munchen, 1911.

Литературная энциклопедия. — В 11 т.; М.: издательство Коммунистической академии, Советская энциклопедия, Художественная литература.1929—1939.

ВИДЕНИЯ

в тесном смысле суть непроизвольно воспринимаемые наяву зрительные образы и картины, производящие более или менее полное впечатление объективной действ… смотреть

ВИДЕНИЯ

Видения — в тесном смысле суть непроизвольно воспринимаемые наяву зрительные образы и картины, производящие более или менее полное впечатление объективной действительности, но не имеющие внешнего материального субстрата. От обыкновенных представлений фантазии видения, кроме большей яркости, конкретности и более определенной объективации, отличаются главным образом тем, что не могут быть вызываемы, удерживаемы и усиливаемы по произволу, как бывает с образами фантазии, особенно у лиц, одаренных живым воображением; видения, напротив, возникают и поддерживаются независимо от собственных сознательных актов субъекта, а потому и воспринимаются им как внешняя реальность. Впрочем, эта реальность (за исключением прямо болезненных галлюцинаций) не ощущается как совершенно тождественная с обычной действительностью окружающего мира: В. как бы приносят с собой свою особую среду, одинаково отличную как от области нашей внутренней психической жизни, так и от области вещественных явлений. Вот почему субъекты, подверженные В., признают обыкновенно за ними особую объективную действительность, усматривают в них действие высших сил и существ, что и служит одной из опор супранатуралистического миросозерцания. Хотя, как показывает само слово, под В. разумеются преимущественно явления зрительного характера, но с ними нередко соединяются неразрывно и восприятия других чувств, в особенности слуха. Слуховые явления этого рода, большей частью сопровождающие В., иногда происходят независимо от зрительных образов (так называемые голоса). Независимо от той или другой точки зрения на предмет можно a priori быть уверенным, что способность иметь В. всегда связана с какими-нибудь особенностями в организации нервной системы или в ее отправлениях. Тем не менее, необходимо различать галлюцинации помешанных от В. в собственном смысле, т. е. от таких, где вся аномалия субъекта исчерпывается его визионерством, не сопровождаясь никакими другими патологическими явлениями. Многие знаменитые визионеры были в других отношениях совершенно здоровыми людьми. То же должно сказать о населении местностей, известных так называемым вторым, или <i>двойным,</i> <i>зрением</i> (см. Двойное зрение). Обильные и интересные образчики видения можно найти в сочинениях Сведенборга (из них одно есть на русском языке, именно «О небе и воде», в переводе А. Н. Аксакова) и в книге Юстина Кернера «Die Seherin von Prevorst». См. также соответствующие отделы у Гёрреса, «Die Mystik», и Перти, «Die mystischen Erscheinungen der menschlichen Natur». Критическому научному исследованию принадлежащие сюда факты доселе не подвергались в широких размерах. Лишь в последние годы Лондонское общество для психических исследований предприняло обработку материала специально по отделу присмертных призраков и издало результаты своих трудов в 20 томах («The phantasms of the living»). <i> Вл. С. </i><br><br><br>… смотреть

ВИДЕНИЯ

        В.я и пророчества относятся к тому типу литературных текстов, который получил самое широкое распространение в эпоху средневековья, а именно лит… смотреть

ВИДЕНИЯ

ВИДЕНИЯ — повествовательно-дидактический жанр. Сюжет его излагается от имени лица, которому он якобы открылся в сновидении, галлюцинации или летаргиче… смотреть

ВИДЕНИЯ

повествовательно-дидактический жанр. Сюжет его излагается от имени лица, которому он якобы открылся в сновидении, галлюцинации или летаргическом сне. Ядро большей частью составляют действительные сны или галлюцинации, но уже в античное время появляются вымышленные рассказы, облеченные в форму В. (Платон, Плутарх, Цицерон). Жанр этот особенно развивается в средние века и достигает апогея в «Божественной комедии» Данте, представляющей по форме максимально развернутое В. Авторитетную санкцию и сильнейший толчок развитию жанра дали «Диалоги чудес» папы Григория Великого [VI в., после чего В. начинают массами появляться в церковной лит-ре всех европейских стран. До XII в. все В. (кроме скандинавских) написаны по-латыни, с XII в. появляются переводные, а с XIII — оригинальные В. на народных яз. Наиболее законченная форма В. представлена в латинской поэзии духовенства: жанр этот по своим истокам тесно связан с канонической и апокрифической религиозной лит-рой и близок к церковной проповеди. Редакторы Видений (они — всегда из среды духовенства и их надо отличать от самого «ясновидца») пользовались случаем от имени «высшей силы», пославшей В., пропагандировать свои политические взгляды или обрушиться на личных врагов. Возникают и чисто фиктивные В. — злободневные памфлеты (напр. Видение Карла Великого, Карла III и др.). Однако уже с X в. форма и содержание В. вызывают протест, идущий часто от деклассированных слоев самого духовенства (нищих клириков и школяров-голиардов). Протест этот выливается в пародические В. С другой стороны, формой В. овладевает куртуазная (см.) рыцарская поэзия на народных языках: В. приобретает здесь новое содержание, становясь обрамлением любовно-дидактической аллегории, — таковы напр. «Fabliau dou dieu d’Amour» (Повесть о боге любви), «Venus la deesse d’amors» (Венера — богиня любви) и наконец — энциклопедия куртуазной любви — знаменитый «Roman de la Rose» (Роман Розы, см.) Гильома де Лорриса. Новое содержание вкладывает в форму В. «третье сословие». Так продолжатель незаконченного романа Гильома де Лорриса, Жеан Клопинель из Мёна, превращает изысканную аллегорию своего предшественника в тяжеловесное сочетание дидактики и сатиры, острие которой направлено против отсутствия «равенства», против несправедливых привилегий аристократии и против «разбойничьей»  королевской власти (см. «Роман Розы»). Не менее ярко выражены настроения «третьего сословия» в знаменитом «В. о Петре-пахаре» Ленглэнда (см.), сыгравшем агитационную роль в английской крестьянской революции XIV в. Но в отличие от Жеан де Мён, представителя экономически-прогрессивной городской части «третьего сословия», Ленглэнд — идеолог экономически отсталого крестьянства — обращает свой взор к идеализированному прошлому, мечтая об уничтожении капиталистов-ростовщиков. Как законченный самостоятельный жанр В. характерны для средневековой лит-ры. Но как мотив форма В. продолжает существовать и в лит-pax нового времени, являясь особенно благоприятной для введения сатиры и дидактики, с одной стороны, фантастики — с другой (напр. «Тьма» Байрона). Библиография: Веселовский Ал-др, Данте и символическая поэзия католичества, Собр. сочин., т. III, СПБ., 1908—1913; Manitius M., Geschichte der lateinischen Literatur des Mittelalters (библ.), Munchen, 1911. R. S…. смотреть

ВИДЕНИЯ

Странные, неясные видения во сне — означают расстройство дел, болезни. Если в этих видениях Вам являются чьи-то лица, то возможны агрессивность и волнения как в Вашем окружении, так и в более широких масштабах, например, в стране.Если Ваш друг тяжело болен, он явится Вам в ночном видении в белых одеждах.Если же Вы угадаете очертания фигуры священника — это означает новое направление в ваших делах, резкую перемену в духовной атмосфере Вашего окружения. На некоторое время все явления могут обернуться к Вам своей негативной стороной, но зато впоследствии Вы почувствуете, что обретаете почву под ногами, чему Вы будете обязаны своей человечностью и добротой…. смотреть

ВИДЕНИЯ

Странные, неясные видения во сне предвещают расстройство дел, болезни. Появление чьих-то лиц в таких видениях предупреждает о возможной агрессии и волнениях как в вашем окружении, так и в обществе в целом.
Появление во сне близкого человека в белых одеждах предвещает его тяжелую болезнь. Если в таких видениях появляется фигура священника – ваши дела получат новое направление, ментальная атмосфера вашего окружения резко переменится. Вас ждут неприятные переживания, однако, если вам удастся сохранить человечность и доброту в трудных обстоятельствах, вскоре вы обязательно обретете почву под ногами…. смотреть

ВИДЕНИЯ

корень — ВИД; суффикс — ЕНИ; окончание — Я; Основа слова: ВИДЕНИВычисленный способ образования слова: Суффиксальный∩ — ВИД; ∧ — ЕНИ; ⏰ — Я; Слово Виден… смотреть

ВИДЕНИЯ

популярный жанр средневековой лат. лит., описывающий путешествие души в загробный мир и посещение ею ада и рая. Общая сюжетная линия жанра была использ… смотреть

ВИДЕНИЯ

виденияחֲלוֹמוֹת בְּהָקִיץ ז»ר

• Виде́ния — литературный средневековый жанр, характеризующийся, с одной стороны, наличием образа «ясновидца» (устар. прозорливца) в центре повествования и, с другой, потусторонним, загробным, эсхатологическим содержанием самих зрительных образов, явленных ясновидцу. Сюжет видения излагается от лица визионе́ра, которому он, якобы, был открыт трансцендентной силой посредством сновидения или галлюцинации. Представлен в древнерусской, средневековой латинской, мусульманской, гностической, древнееврейской и других литературах.

  Некоторые исследователи, такие как Н. И. Прокофьев и Р. О. Шор, автор статьи «Видение» из «Литературной энциклопедии» (1929—1939), называют видения «публицистическим» и «повествовательно-дидактическим» жанром. Действительно, общение человека с трансцендентным миром в средневековых видениях не являлось самоцелью, а выступало лишь средством к передаче какого-либо злободневного дидактического содержания.

Источник: Википедия

Вместе с тем в литературе, как и в искусстве в целом, заложена мощная «антитанатологическая» интенция. Об этом свидетельствует вечный спор о бессмертии слова, о сохранении человеческого (писательского) «я» в тексте. Литература представляется как поле для воображения, которое регулярно обращается к проблеме смерти и ищет выходы из нее. Так возникают описания потусторонних миров, воскресения людей и фантастической жизни после смерти – всего того, что соответствует четвертой фазе мирового археосюжета в работе В. Тюпы – преображению персонажа. Подобный сюжетный ход имеет мифологическое происхождение: «В сфере культуры первым этапом борьбы с “концами” является циклическая модель, господствующая в мифологическом и фольклорном сознании» [Лотман Ю. 1994: 419]. Он встречается в средневековом жанре видения (в том числе в базирующейся на нем «Божественной комедии» Данте), в романтических балладах («Светлана» В. Жуковского, «Любовь мертвеца» М. Лермонтова), в научной фантастике («Голова профессора Доуэля» А. Беляева, «Пикник на обочине» братьев Стругацких). «Антитанатологический» пафос может возникать даже вопреки репрезентации смерти: появление Фортинбраса после гибели основных действующих лиц в концовке трагедии У. Шекспира «Гамлет» отражает архетипическую идею смены поколений, победы добра над злом, избавления народа от незаконного правителя (хотя исторически, вероятно, это было и не так).

Несмотря на фактическое отсутствие исследований, целиком посвященных теме «Набоков и романтизм», в работах зарубежных набоковедов достаточно часто встречаются отсылки к романтической эпохе. Дальше всех в своих выводах идет Дан Е. Бернс, прямо провозглашающий Набокова «современным наследником романтической традиции»[17]. По мнению автора, следование романтизму проявляется прежде всего в рассказах Набокова, в жанровом и стилистическом плане восходящих к повествовательной традиции первой половины XIX века – новеллам По, Готорна и повестям Гоголя, с их иррациональным видением мира, неустойчивым статусом повествователя и системой двойников. Однако более любопытен, с точки зрения ученого, тот факт, что и набоковским романам присущи те же самые особенности. Поэтому писателя следует считать скорее продолжателем традиций romance в духе произведений Готорна, Мелвилла (любимых американских авторов Набокова) и Бронте, нежели романа реалистического[18].

Икону называют окном в горний (невидимый) мир. Ее художественный язык – особый, здесь каждая деталь – символ и знак, обозначающий нечто большее, чем он сам. При помощи знаковой системы икона передает информацию так же, как письменный или печатный текст передает информацию, используя алфавит, который есть не что иное, как система условных знаков. Язык иконы постичь не намного труднее, чем любой из существующих языков. Но в наше время этот язык воспринимается порой как иностранный, современному человеку он кажется сложным в силу того, что наше эстетическое восприятие воспитано на другом видении, на других образах. Сильное искажающее влияние оказывают на зрителя реалистическое (вернее, натуралистическое) искусство, кинематограф, реклама с их тотальной иллюзорностью, а в последнее время – компьютер, который погружает человека в виртуальный мир. Искусство иконы полностью противоположно иллюзии и виртуальности – икона аскетична, символична и ненатуралистична. Забвение языка иконы в Православной церкви произошло под влиянием западного искусства, в котором со времен Возрождения утвердился эстетический идеал, основанный на созерцании красоты этого мира. Через модернизм и авангард Запад в ХХ веке вернулся к знаковой природе искусства, в том числе и церковного, к пониманию, что духовное изображается не всегда в категориях земной красоты. А в нашей церковной эстетике продолжают господствовать сладкие натуралистичные изображения, не имеющие ни художественной, ни духовной ценности, к тому же подменяющие высокий смысл образа красивой картинкой для глаз.

В рамках такого понимания философии в духе Кассиодора Сузо существенно увеличивает значение христологического аспекта. Meditatio mortis – это для доминиканца не столько размышление человека о собственной смертности, как это имело место в идущей от античной философии, особенно философии стоиков, традиции, сколько размышление о смерти Христа на Кресте, сопереживание Его Страстям, созерцание Крестных Мук. Поэтому и уподобление Богу как обожение возможно для Сузо лишь как imitatio Christi, являющееся по своей сути conformatio Christi. Таким образом, объединяющим все четыре приведенных определения философии, равно как, по-видимому, и другие ее возможные определения[18], является фигура распятого Христа (Christus crucifixus). Без этого смыслового стержня все допустимые для Сузо определения философии покажутся логически несовместимыми и никак не связанными друг с другом. Взятые сами по себе, они кладут начало самостоятельным, зачастую противоположным философским течениям, которые могут находиться друг с другом лишь в полемических отношениях. По убеждению Сузо, только христоцентричность и делает философию цельным универсальным видом интеллектуальной и духовной деятельности, т. е. превращает ее в полном смысле слова в философию. Не случайно поэтому, что Христос для него и есть сама философия. Предстающий в облике Вечной Премудрости, Спаситель понимается, кроме того, как единственный подлинный учитель философии. Это представление о Христе как о подлинном учителе философии имеет очень давнюю традицию. Генеалогию образа Христа как учителя подробно прослеживает в своей статье Ритамери Бредли[19]. Хотя ее статья и посвящена образу Христа-учителя в видениях Юлианы Норвичской, ее исследование может быть принято в расчет также и для понимания смысла текста Генриха Сузо.

Уже в начале XX в. высказывается идея о том, что истоком всех литературных течений и шедевров XIX столетия является именно романтизм. Так, Поль Валери, пытаясь в небольшом очерке о Бодлере уточнить «наше неизбежно смутное, то общепринятое, то совершенно произвольное представление о романтизме», призывает обозреть все то, что появилось в литературе после романтизма и, по существу, было порождено им, хотя поначалу и казалось его противоположностью. «…Романтизм был тем, что отрицал натурализм и против чего собрался Парнас; и он же был тем, что обусловило особую направленность Бодлера. Он был тем, что возбудило почти разом против себя волю к совершенству, – “мистицизм искусства для искусства”, – требование наблюдательности и безличного отображения предметов: влечение, коротко говоря, к более крепкой субстанции и к более совершенной и чистой форме. Ничто не говорит нам яснее о романтиках, чем совокупность программ и тенденций их преемников»[1]. Подобное видение романтизма, открывшееся проницательному взгляду Поля Валери, дает и нам перспективу более многомерной общей концепции литературы XIX в.

Псевдоэпиграфические сочинения, в современной текстологии также псевдэпиграфы (от др.-греч. ψευδής — ложный, обманчивый + др.-греч. ἐπι-γρᾰφή — «надпись») — тексты, приписываемые какому-либо лицу, не являющемуся их настоящим автором, — как правило, хорошо известному ритору, церковному либо общественному деятелю. Традиция ведёт начало с античности. Так, например, известны сочинения, приписываемые Дионисию Ареопагиту (о нём упоминается в Библии, Деян. 17:34), спутнику апостола Павла в Греции, впоследствии…

Подробнее: Псевдоэпиграфика

Бродячие сюжеты — устойчивые комплексы сюжетно-фабульных мотивов, составляющие основу устного или письменного произведения, переходящие из одной страны в другую и меняющие свой художественный облик в зависимости от новой среды своего бытования.

Подробнее: Бродячий сюжет

Не следует путать с термином Трансцендентальное.Трансценде́нтность, трансценде́нция, прил. трансценде́нтный (от лат. transcendens «переступающий, превосходящий, выходящий за пределы») — философский термин, характеризующий то, что принципиально недоступно опытному познанию или не основано на опыте. В широком смысле трансцендентное понимается в качестве «потустороннего» в отличие от имманентного как «посюстороннего».

Подробнее: Трансцендентность

В этой статье описываются религиозные представления о сотворении мира. О научных данных о происхождении Земли см. История Земли. О теориях возникновения Вселенной см Космогония.Сотворение мира — группа космогонических преданий в религиях, особенностью которых является наличие демиурга или Бога-Творца, действия или воля которого являются причиной и движущей силой последовательной цепи актов творения.

Подробнее: Сотворение мира

К началу XX века проблема личности стала тем метафорическим и смысловым фокусом, который, словно штормовая воронка, собирал вокруг себя энергетические волны окружающего макрокосмоса. В качестве визуальной параллели этой мысли обратим внимание, например, на построение композиции в портрете Эдварда Мунка «Фридрих Ницше» (1906, Музей Мунка, Осло), в котором фигура философа является узловым контрапунктом пространства. Однако на внутреннем уровне, хотя и шли колоссальные колебания «декадентского» характера, связанные, прежде всего, с нарушениями исторически выработанных ценностных норм жизни, личность еще не утратила своего божественного центра, коренящегося в душе. Искусство, став предметом культа, на одно время создало иллюзию возможности преодоления мысли о тщетности земной оболочки эстетически проговоренным языком мечты. Именно этим объясняется тот важный в истории эволюции изобразительной иконографии ход, который был сделан художниками от предмета материального (лежащего в основе натуралистического восприятия мира) к предмету одухотворенному (в основе символистского видения мира). Во всем этом было много поэзии, активно противостоящей позитивистскому натиску естественнонаучного знания о человеке, которое также подвергалось образному переосмыслению (в этом плане уникальные примеры дает творчество Одилона Редона).

Мыслеобраз св. Георгия – неотделимая сердцевина духовного общения, появился в древности. Он, со временем, оказался в обрамлении новых изображений и слов, которые отмечают контур духовного видения. Уникальный опыт разносится, попадает в наставления, книги. Эта фаза рационализации (семиотизации) мистики, для которой нужен образ – артефакт, побуждается не столько потребностями мистического самовыражения, сколько массовой религиозностью бывшего античного мира, привыкшего к изображениям.

Тем не менее этот мифологический экскурс был необходим, чтобы показать – хотя бы эскизно, – какие таинственные силы стоят за сочетаниями несочетаемого в древних мифах. «Те силы, – писал Шеллинг, – которые… поднимаются из глубины сознания и раскрываются как силы теогонические, – ведь эти силы не могут быть иными, нежели те, что породили мир» (Философия мифологии. С. 342). Поэтому неудивительно, что на протяжении тысячелетий из глубин подсознания у людей разных эпох возникает образ Сфинкса как отражение загадочного Архетипа, мощно действующего в безднах человеческой психики наподобие природной силы. По Юнгу, подобные архетипические образы спонтанно и неожиданно появляются у современного человека во снах, видениях, фантазиях (нередко болезненных) совершенно независимо от уровня мифологической эрудиции. Знания о мистериальных законах, которые лежат в основе мифического синтеза, постепенно утрачивались, что привело, как я уже отметил несколько выше, к игровому, декоративному и сексуализированному истолкованию образа Сфинкса. Эдипова проблема (имею в виду решение античным героем загадки Сфинкса) оставалась актуальной для человека, но исчезала возможность дать ей соответствующее выражение.

Во-вторых, несмотря на то что, по признанию самого автора, «масса неясного материала, содержащегося на этих страницах, не поддается четкой организации», Холл все-таки через все «Энциклопедическое изложение…» провел свою концепцию единого происхождения тайного знания, являющегося предметом мистицизма, восходящего к античным философским школам, или мистериям. Отстаивая свою точку зрения, автор принужден был прибегнуть ко многим натяжкам и преувеличениям, но, несмотря на это, сумел достичь относительно последовательного видения взаимоотношений важнейших областей человеческой культуры – религии, мифа и науки. Утверждение примата языческих традиций в последующих мистических учениях у Холла является нитью, проходящей через все «Изложение…».

Прежде чем завершить наш разговор об арабском письме и иранском модусе видения письма и отдельных каллиграмм в произведениях искусства и архитектуры, зададим вопрос, имеющий прямое отношение и к нашей проблеме. Как человек видит вещь, т. е. входит в нее – при помощи чувства или разума? Это извечный вопрос, встающий и перед философами, и перед историками искусства. Скажем, Авиценна посвятил этому вопросу несколько страниц трактата «Метафизика»41. Видение вещи, удовольствие от ее созерцания, говорит он, целиком и полностью зависит от разума, а не от чувства. Аналогичные рассуждения бытуют и в философии древних греков, у них существовало устойчивое выражение «умственное видение»42. Ментальное видение могло в античности даже исцелять от болезней, при этом исцеление происходило внутри святилища43. Архитектурная среда при этом имела особое терапевтическое значение. Архитектура и изобразительное искусство восточных иранцев, в свою очередь, в полной мере отвечали стратегии «видения вещи разумом»44. Читатель сможет сполна убедиться в этом по мере углубления в книгу. Однако не следует торопиться в немедленном успокоении чувств и разума после слов Авиценны.

В качестве собрания проповедей тексты Василия Великого и Григория Нисского побуждают к покаянию, предшествующему пасхальной радости. Этот переход от метанойи как «перемены ума» к преображению придает тексту динамику духовного восхождения, сообщая сказанному сотириологическое значение и мистический смысл, изменяя циклическую замкнутость греческого видения, где начало и конец соединяются. Называя трактат «таинственной антропогонией», Григорий Нисский указывает на дистанцию, разделяющую его мистическое толкование от символико-аллегорических произведений предшественников, да и от собственной аллегорической экзегезы.

Болезненность творчества, как и воплощение болезни, в том числе изживание ее посредством творчества, в ХХ веке становится темой, особо значимой как для самих творцов (в том числе действительно больных!), так и для ученых. В 1930 годах А. Арто обращает внимание на возможные «аналогии между зачумленным, с воплями бегущим вслед за своими воображаемыми фантазиями, и актером, преследующим свою чувственность». Для него существенны аналогии между «живым человеком, который состоит из персонажей», и зачумленным – больным на грани гибели [2, с. 24]. Позднее, на рубеже 1940–1950 годов, К. Г. Юнг с пониманием указывает на «искушение» рассматривать феномен творческой гениальности «под углом зрения патологии и объяснять образы неразложимого видения как орудия компенсации и маскировки» [74, с. 108]. Практически тогда же Ж. Маритен как о само собой разумеющейся и явно негативной ситуации говорит о том, что творец не раскрывает в произведении самого себя и мир, но «извергает» в произведение «собственные комплексы и собственные яды, устраивая себе за счет произведения некий курс психиатрического лечения» [36, с. 182] (курсив мой – Т. З.).

Важнейшую роль в том, что человек осознал себя творцом культуры, сыграло в эпоху мезолита появление космогонических мифов, которые позднее, в эпоху неолита и бронзового века, стали основой грандиозных поэм, где в мифопоэтической – образной форме повествовалось о мироздании как о едином целом, включающем в себя три мира, три главных поколения богов и три поколения людей. Тем самым идея триединства рассматривалась в качестве основы нового представления о мире, как о гармонически организованном целом, а не простой «тьме вещей». Вплоть до периода классической древности культура древнего мира представляла собой совокупность древних текстов. Вначале устных, создатели которых почитаются великими творцами культуры, обладающими, по выражению российского историка культуры и литературоведа М.М. Бахтина, «избытком видения». В Китае ими были неизвестные творцы «Ицзин» («Книги Перемен»), в Индии – творцы «Ригведы», в Греции – Гомер, создатель знаменитых поэм «Илиада» и «Одиссея» и Гесиод, автор поэм «Теогония» («О происхождении Богов») и «Труды и дни» («Земледельческая поэма»).

С заведомой оглядкой на это принципиальное обстоятельство один из известных и весьма авторитетных исследователей творчества Достоевского А. З. Штейнберг в предисловии к своей фундаментальной работе «Система свободы Достоевского» определяет всё его творчество в целом как единое в конечном счете повествование «об Адаме, о рае, о Еве, о древе, о древней земле, о добре и зле»[2]. Такое прямое соотнесение художественного наследия Достоевского с основополагающими библейскими понятиями, выдвигаемое исследователем в качестве капитальной методологической посылки, на первый взгляд, может показаться несколько неожиданным, форсированным. Однако это своеобразное видение, хотя оно и представлено порою у автора несколько прямолинейно, а где-то даже априорно, на наш взгляд, не только всё же допустимо, но и непременно должно быть принято во внимание со всей серьезностью. Сегодня ведь стало совершенно очевидным, что художественный мир Достоевского, по крайней мере как система идейно-эстетических координат, укоренен в метафизических смыслах Священного Писания. Эксцентрическое (как может показаться) в своих тотальных притязаниях соотнесение, которое позволил себе А. З. Штейнберг, видится тем более законным, когда речь идет не столько уже о творчестве писателя в целом, сколько о некоторых вполне определенных, конкретных и притом безусловно знаковых его произведениях, таких как «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и в особенности «Братья Карамазовы».

Крупнейший исследователь эзотеризма Антуан Февр называет имагинацию одной из главных его характеристик. На русский это слово переводится буквально – «воображение», но в эзотерическом контексте оно имеет не только когнитивный, но и онтологический смысл. Эзотерическая космогония предполагает наряду с видимым космосом наличие мира невидимого, отделяющего его от мира духовного. Собственно, его присутствие не отрицают и авраамические религии, но они предупреждают верующих об опасности. В промежуточном мире легко заплутать на пути к Богу[14]. В православном богословии есть термин «прелесть», он свидетельствует о том, что неосторожный мистик, прельщенный видениями, может отклониться от своей истинной цели. Но для эзотерика промежуточный мир составляет смысл существования, ибо в нем скрываются секреты овладения духовным и материальным космосом. Главным инструментом передвижения в нем и является имагинация. Недаром знаменитый исследователь ислама Анри Корбен (1903–1978) назвал этот мир mundus imaginalis.

Вторая часть названия не противоречит первой и может быть рассмотрена как своеобразное последствие употребления эликсира. Фильм становится попыткой постижения творческого воображения, стремлением погрузиться в мир Гофмана. Фантазии, вызванные эликсиром, есть продукт иррационального мышления, не предполагающего логического объяснения всплывающим видениям, которые слагаются в причудливые орнаменты. Это определяет организацию экранного материала, которому, так же как и текстам сборника «Фантазии в манере Калло», характерен фрагментарный принцип композиции.

Но мы позволим себе дополнить эту весьма привлекательную малевскую «тоже доктрину» еще одним наблюдением: монументальное искусство было слишком мощным средством воздействия на зрителя, чтобы допускать в него прямое впечатление от описания тех видений, чья сила – именно в чувстве ужаса, трепета, страха. Малые формы изобразительности иллюминированных рукописей могли позволить себе это в силу своего масштаба; но скульптура и витражи соборов – это результат опосредования и осмысления. Это истинная интерпретация, и нам стоит лишь отметить, что в любой интерпретации важны ее средства, и постепенное – как кажется, необратимое – наращивание их, выстраивание цепочки посредников не просто отрывает такого рода искусство от реальности первоисточника, но созидает новую реальность самого искусства. Кратко перечислим эту череду опосредующих инстанций: сам текст Апокалипсиса (тоже всего лишь словесный посредник) – сознание читателя-иллюстратора – комментатор-богослов – художник-скульптор. Поэтапно ослабевает мощь прямого воздействия поэтики Апокалипсиса и накапливается сила рационально-эстетического впечатления-сопротивления.

Что касается ремесленной традиции с ее дохристианскими корнями, то она прежде всего космологична, поскольку работа ремесленника вполне естественно имитирует образование Космоса из Хаоса; поэтому ее видение мира не связано непосредственно с христианским откровением, христианский язык не является априорно космологическим. Тем не менее, слияние ремесленного символизма с христианством было жизненной необходимостью, поскольку церковь нуждалась в изобразительном искусстве, для того чтобы облечь себя в видимые формы, и, усваивая ремесла, она не могла не воспринять те духовные потенции, которые в них содержатся. К тому же ремесленный символизм являлся фактором равновесия в психической и духовной структуре христианского города; он, можно сказать, компенсировал одностороннее давление христианской морали, аскетичной как таковой, открывая божественные истины в свете, относительно «не-моральном» и, во всяком случае, ненасильственном. Проповеди, настаивающей на том, что следует делать всякому, кто желает стать святым, ремесленный символизм противопоставляет видение космоса, который свят своей красотой1; он заставляет человека естественно и почти непроизвольно приобщаться миру святости. Очистив ремесленное наследие от искусственных наслоений, навязанных ему греко-римским натурализмом, как бы опьяненным человеческой славой, христианство высвободило сохраненные в этом наследии неувядаемые элементы, вновь утверждающие законы космоса[47].

В книге «Алхимия: выход из спагирического лабиринта» я предложила способ, который можно использовать для расшифровки алхимического «языка птиц», понимая его как систему знаков, имеющих свои правила использования.[224] Обращаясь к символизму алхимического языка, я отмечала, что для традиционного мышления – весь мир символичен. Символы как бы являются естественным языком, раскрывающим сакральную реальность сверхчувственного мира с помощью образов чувственного мира. В своих многочисленных трудах Рене Генон обстоятельно доказывает, что видение за всем архетипы – это одна из центральных особенностей традиционного мышления. Символический язык, определяя субъективность и мировосприятие человека, играет центральную роль не только в алхимии, но и вообще в традиционной культуре и искусстве, придавая некий сакральный смысл всему, что делает человек. Учёного традиционной культуры больше интересует высшее значение событий, чем их материальные причины. Алхимию, как священную науку (наряду с нумерологией, астрологией, сакральной географией и др.), отличает от современных наук, прежде всего то, что явления чувственного мира служат лишь опорой для познания по аналогии с ними сверхчувственного, архетипического порядка.

Еще одно из определенно заявивших о себе в истории культуры направлений основополагающего, онтологического постижения музыки (наряду с трактовкой ее как модели мироздания) – истолкование музыкального искусства как отражения человека. Базовым понятием здесь, обусловливающим различные подходы, выступает понятие чувства. В этом плане все, опирающиеся на понятие чувства трактовки музыки, мы полагаем, можно считать своеобразными мотивами «видения» музыки как отражения человека. К данным мотивам, на наш взгляд, можно отнести трактовки музыки как: подобия человеческому нраву (характеру и т. д.); воплощения страстей (аффектов) человека; подражания человеческим страстям (аффектам), а также акцентам и интонациям человеческой речи; выражения эмоциональных переживаний человека.

То, что случилось, уже всегда утрачено, но эта утрата не оставляет нас сразу после события, повторяясь и возникая как трещина в нашем повседневном опыте и культурной памяти. Утрата и травма возвращаются в виде навязчивого повторения, меланхолической вневременности и замкнутости. Если историческое переживание тесно связано с утратой и пережитком, то оно неизбежно обретает меланхолическое измерение и, помещаясь внутри субъекта, образует внутри него зияющую дыру. Это нечто, что было утрачено и не будет никогда заново собрано, отреставрировано; история никогда не обретает целостности, она всегда – ноющий осколок. Вокруг утраченного объекта, вокруг таких осколков организуется беньяминовское видение исторического процесса. И оно живет «под знаком Сатурна», как и меланхолические распадающиеся, блуждающие в руинированных ландшафтах субъекты стихов Корчагина. Они обращаются к утраченным культурам (античность, романтизм, экспрессионизм, революционный авангард и советская поэзия 1920 – 1940-х), собирая из осколков этих культур свое настоящее. Само это меланхолическое обращение к утраченным культурам и методам письма знакомо нам, прежде всего, по романтической эстетике, где личное не могло быть отделено от исторического, замкнутое – от внешнего, эстетическое – от негативного. Именно в романтическом субъекте трансформация психического в столкновении с историческим была явлена впервые: романтический аффект стремился пробить дыру в безвременье, дать каждому доступ к временно́му ландшафту. Психическое, чувственное, до неразличения сливаясь с историческим, культурным в романтической эстетике, делали временну́ю субстанцию чрезвычайно подвижной, революционизировали время.

Если искать современные аналоги мифологическому мировосприятию, то это, конечно, поэтическое видение мира. Но в том-то и дело, что подлинные мифы – это отнюдь не поэзия. Архаические мифы не были искусством. Мифы представляли собой серьезное, безальтернативное и практически важное знание древнего человека о мире – жизненно важное из-за включенности в ритуал, в магию, от которой зависело благополучие племени.

Внимание мистически настроенного читателя должен привлечь раздел, посвященный таинственным цифровым узорам, которые обнаруживаются при изучении предисловий к «Пророчествам». Весьма вероятно, что объяснение механизма пророчеств, а также их конечная цель, тесно связаны с этими странными закономерностями. В частности, отталкиваясь от них, мы пришли к вышеназванным формулам датировки катренов. Из этого раздела читатель может заключить, что речь не идет о каком-либо физическом прогнозировании Нострадамусом возможных сценариев будущего, а скорее о прямом видении событий, или даже о планомерной реализации в мировой истории древнего замысла, сопричастным к которому оказывается предсказатель. Мы не хотим, однако, интерпретировать возникающие смысловые порядки в духе конспирологических теорий, а скорее склоняемся к идее присущего природе «спонтанного смыслового упорядочения», пробивающего барьеры времени и пространства, которое известный психиатр К. Г. Юнг называл «синхронистичностью», и которое может также осмысливаться как божественное присутствие в контексте теорий «продолжающегося творения». Поэтому в заключении первой части книги приводится идеалистическая концепция мироздания, не вступающая в противоречие с современными научными знаниями, в рамках которой подобные феномены возможны.

Тема взаимодействия человеческого сознания с механизмами, формирующими реальность, прослеживается в повести «Девиант» одного из старейших пишущих фантастов Евгения Войскунского. Переживший свою эпоху писатель не торопится сразу раскрывать карты. Скупыми горстями высеивает семена небывалого в сухую почву повседневности. Благодаря стилистическим особенностям текста, построению сцен, динамике диалогов, у читателя может сложиться ложное ощущение, что «Девиант» – из числа фантастических текстов ближнего прицела. Вот-вот персонажи повести изобретут реактивный трактор или откроют новый вид простокваши. Однако время на дворе не то. Закрываются институты, уезжают за границу молодые специалисты. Главный герой, эдакий повзрослевший носовский фантазер, идет по жизни в поисках чуда. Вольный бродяга и гражданин мира – он ищет откровения в глазах любимой, в пейзажах далеких стран, в экзотических напитках и необычных местах. Однако сверхъестественное является мечтателю в странных совпадениях, шлет видения небывалого прошлого, нашептывает секреты бытия словами литературных героев. Это произведение смело можно было бы отнести к мистике или даже к магическому реализму, если бы не уже упомянутая повесть «Cygnus Dei», в которой: «…всё просто. Времени нет. Настоящее не превращается в прошлое, а в виде свёртки уходит на субквантовый уровень. Любая информация сохраняется…» В этом свете литературные пророчества в повести Войскунского выглядят более наукообразно.

Динамика взаимодействия религиозного самосознания и практической рациональности автономного разума лежит в основе процессов секуляризации в западноевропейской и русской культуре. Соответственно развитие темы творчества в эпоху Возрождения и Нового времени подчиняется логике изменения картины мира при переходе от средневекового креационизма и теоцентризма к христианскому антропоцентризму Возрождения и, далее, – к эмпиризму и социоцентризму Нового времени. Значимая для Нового времени субъект-объектная парадигма и связанный с ней принцип наукоучения со специфической традицией рационалистического описания событий творчества как автономной культурной деятельности в структурах опосредствования отходит на второй план уже в философии романтиков. Представители романтической эпохи, как и следует из их эстетических убеждений, «реабилитируют» чувственно-эмоциональную сторону жизни человека, привнося в художественный опыт европейской культуры видение мира как органического целого. Утверждая идеал самоценности творчества, они создают своеобразный миф о художнике. При этом реконструкция мифологического мышления осуществляется как опыт новой метафизики в процессе поиска синтеза искусства, философии и религии, институционально размежевавшихся в рациональной критике эпохи Просвещения. Именно художественный опыт оказывается средоточием мистической и философской интуиции, выступая обязательным условием для творческого саморазвития и самореализации личности, единственным способом выражения ее дара, проявляющегося как художественный талант.

Согласно библейскому рассказу, в день пятый появились животные плавающие и животные летающие. В этой связи приведем интересное мнение православного богослова В. Лосского. Слово Божие, по его замечанию, устанавливает «любопытное сближение между существами плавающими и летающими (внешние формы которых не лишены сходства), между водой и воздухом, обладающими общими свойствами текучести и влажности. Здесь мы ясно ощущаем, что перед нами не космогония в современном смысле этого термина, но некое иное видение бытия и его иерархичности, видение, для которого решающее значение имеет тайна формы, «вторичные качества» чувственного мира (столь пренебрегаемые наукой), обращающие нас к умозрительным глубинам, к «логосам» творения; это видение стало очень трудным для нашей падшей природы, но мы можем вновь обрести его в «новой твари» (т. е. достигнув обожения), в Церкви, как в литургико-сакраментальном космосе, так и в опыте созерцания твари подвижниками».

Безусловно, что устремленность за пределы текста, не только к горизонтам смыслов, рождающихся в многочисленных восприятиях и интерпретациях, но и к тому особому смыслу, постижение которого требует не интеллектуального напряжения, а особого видения, в полной мере присуща и «герменевтике» Шмемана. В монографии, предлагаемой вниманию читателей, мы стремимся показать, с одной стороны, многообразие культурных кодов, цитат, аллюзий, сквозь призму которых осуществляет себя понимание Шмемана; с другой – те архетипические образы и богословские смыслы, вне которых не существует его личность, устремленная к диалогу с Богом, миром, другим человеком.

Далее в этом разделе представлено эссе Веры Поцци «Поэтическая антропология Ольги Седаковой. Диалог с Сергеем Аверинцевым и Борисом Пастернаком». На первый план Поцци выдвигает всепроникающее ощущение открытости другому, повторяющиеся открытия возможностей для свободы, счастья и надежды. Критические тексты Сергея Аверинцева о человеке и разуме и поэтические взгляды Бориса Пастернака на «жизнь» и «новизну» стали, как показано в эссе, неотъемлемой частью художественного мировоззрения Седаковой. Это видение проявляется в стихах как пробуждение подлинного антропологического опыта.

Исследователям пушкинской поэмы всегда казалась очевидной мысль о том, что именно Мария является воплощением авторского идеала, хотя эстетически героини совершенно равноправны, что нашло свое отражение и в системе повествования. Так, В. М. Жирмунским отмечены различные ситуации, когда автор становится всецело на точку зрения то одной, то другой героини: в сцене ночного посещения он «переживает вместе с Заремой ее сомнения и страхи», а «в рассказе о душевном состоянии Марии после разговора с Заремой вместо объективного описания со стороны поэт, наполовину отождествляя себя с героиней, как бы сочувственно оплакивает ее судьбу» [Жирмунский, 102]. Сочувствие, которое автор выражает на протяжении событий как одной, так и другой героине, проявляется и в эпилоге, в описании поэтического видения таинственной девы:

Запада» («Twilight of the West») (1998) и Патрика Дж. Бьюкенена «Смерть Запада» («The Death of the West») (2002). Несмотря на обилие культурфилософских концепций в современной науке, человеческая мысль, дискуссируя, иронизируя, полемизируя, неизменно возвращалась к Шпенглеру и его творению уже как к культурной потребности, усматривая в «Закате Европы» особенную привлекательность, обусловленную отсутствием ему альтернативы, т. е. некоей универсальной научной концепции, которая охватила бы состояние современной культуры – происходящие с ней превращения, трансформации, метаморфозы. Такую мысль впервые высказал Н. Фрай в начале 1970-х гг.: «Книгу Шпенглера постоянно опровергали со времени ее появления на свет. Но она продолжает жить, потому что за 60 лет не было предложено альтернативного видения событий, над которыми размышляет автор «Заката Европы» в своей книге» [1]. Как оказалось, это была не только констатация актуальности «проблемы Шпенглера», но и, отчасти, предсказание будущего хода событий, поскольку с момента публикации статьи Н. Фрая мало что изменилось.

Беда интерпретаторов истории в том, что они лишены концептуального видения предмета своих исследований. Они судят историю по законам современности, не имея на это никаких оснований. Их представления о прошлом служат вовсе не подтверждению той или иной концепции и доказательству ее применимости к давним векам истории народов, а убогому морализаторству. Подспудно тем самым предполагается оправдать историческую науку перед политическими заказчиками, формирующими свой собственный политический миф за счет дискредитации исторического мифа, за счет разрушения того культурного стиля, который выстраивает мировоззрение культур и цивилизаций.

К.Т. Непомнящи утверждает, что «Прогулки с Пушкиным» представляют собой «упражнение в писательстве», где намеренно нарушаются установленные нормы. Автор, по ее словам, демонстрирует собственное видение роли словесного искусства, разрушает «барьеры между словами и демонстрацией сложных взаимосвязей знака и представления» [107:192]. И.С. Скоропанова находит, что Синявскому удалось из литературы и литературоведения, вступивших в новые взаимоотношения, создать собственный текст: «Художественный, документальный, литературоведческий, культурологический материал служит для создания произведения литературного, при написании которого, однако, используются как равноправные два языка культуры: язык художественной литературы и язык литературоведческой науки. “Двойное письмо”, основанное на принципе деконструкции, – вот тот принципиально новый момент, который отличает Абрама Терца от его предшественников, создававших “литературу о литературе” и выходивших в своем творчестве за границы устоявшихся жанров… “Прогулки с Пушкиным” – явление паралитературы» [136: 82]. Сергей Бочаров констатировал близость романа Синявского к жанру филологического: «“Прогулки с Пушкиным” – литература не меньше, чем литературоведение» [44: 78].

Маринетти мыслит создание футуризма, а также всю деятельность футуристов в социуме, как новую космогонию. Как творение новой реальности. И, как в любой космогонии, в основе футуристического космоса также лежит создание нового мифа. Рождение без участия женщины, одним усилием экстериоризованной воли, механического гиганта – центральный мотив футуристической космогонии. Это одновременно аллегория рождения футуризма, аллегория преодоления законов природы и история инициатической смерти и возрождения. Фантастическое (или магическое) созидание сына короля Мафарки оказывается историей об инициатическом перерождении, созидании себя самого.[29] Газурмах – бог, «которого каждый из нас носит в себе самом», как провозглашает Мафарка, рождается через смерть «ветхого» человека прошлого («Мафарка неподвижно упал на скалы, сплющившись, как мокрое белье») и через гибель «ветхого» мира: полет Газурмаха к Солнцу сопровождает апокалиптическое видение последних дней мира.

Абстрактный образ создается через отношения формы, линии, цвета в контексте художественного замысла. В. Кандинский обращается к поиску композиционных моделей, позволяющих сделать художественные образы неповторимыми. Путем отказа от воспроизведения реалистических предметов он стремится передать не телесное видение мира – «чистую» идею. С точки зрения Кандинского, содержание образа отражает характер восприятия художником мира, связанный историческим временем, в котором он живет. «Каждой эпохе дана только ей присущая мера художественной свободы, и даже самому творческому гению не дано перескочить границы этой свободы» (Кандинский, 1992, с. 65). Говоря по-другому, любое творчество выражает дух времени, которому принадлежит художник, производя те овеществленные на полотне художественные формы, которые созвучны эпохе. Для Кандинского только внетелесное, лишенное конкретного содержания, искусство выразительно. Иначе говоря, качеством выразительности обладают только «чистые» художественные формы.

К теме Востока также обращался П.Б. Шелли (1792-1822). Но в отличие от Т. Мура, в его творчестве восточные образы играют более декоративную и эпизодическую роль. В поэме «Аластор» (1815) герой, не найдя химерического счастья, погибает где-то в Кавказских горах. В этом произведении реальность и сон переплетены так тесно, что образы Востока, проступающие сквозь канву поэмы то в виде танцующей эротические танцы девушки, то в виде покинутой арабской возлюбленной, кажутся нереальными. Полностью служебную функцию выполняет Восток в другой поэме – «Восстание Ислама, революция в Золотом городе, или Видение XIX столетия» (1818). Главная тема поэмы – осмысление освободительной борьбы народов Европы, переданной с помощью восточной декоративности. Наиболее «восточным», пожалуй, представляется стихотворение Шелли «К Нилу» (1818). Поэт рисует реку от истоков до устья, но в последних двух стихах раскрывается, что образ Нила нужен ему как аллегория Мудрости.

Складывается впечатление, что в традиционной духовной культуре Индии максимально реализовалась именно та совокупность социоприродных измерений человека, которая свидетельствовала о его включенности в многообразие космопланетарных ритмов. При этом основательность и проработанность всего известного нам свода антропоэкологических данных заставляет подозревать у них глубокие архаические корни, уходящие в самую толщу первобытной эпохи. С другой стороны, многие линии богатейших древних традиций не прерывались там по крайней мере в течение 30 веков, дожив почти до современности. Если во многих других историко-культурных регионах в разные периоды истории человечество упорно уничтожало возможные остатки своего космопланетарного видения, следуя то ли «космической мимикрии», то ли случайности, то ли удручающему проявлению каких-то не вполне понятных законов эволюции, то Древняя Индия, да еще, пожалуй, Китай, составили утешительное исключение из этого общего правила. Там не было «забивания традиций», как во многих других цивилизациях, и тотального вытеснения старого новым, а было бережное сохранение старого в новом. Вместо привычной для нас борьбы противоположностей был иной уровень их взаимодействия – равновесие; буддизм, например, вообще ставит акцент на несуществовании противоположностей, на срединном пути.

Точно схваченный художником природный образ всегда таит в себе то, что можно назвать «взрывом присутствия». Так мы становимся свидетелями, как любая интеллектуальная конструкция в конечном счете заимствует стиль и масштаб своей архитектуры из чувственного опыта. Чувственность мира превращается в интенциональность мира. Чувственность отсылает к изначальному впечатлению, к исходной точке непосредственного отклика смотрящего, к правде «здесь и сейчас». Тем самым художественное претворение вещественности природы способно тонкими приемами разрушать «врожденный догматизм» человека. Онтологическое предчувствие мастера, черпающего свои образы из природных истоков, постоянно очаровывает его. Такое искусство, соединяющее ауру вещи с аурой художественного видения, в широком смысле выступает как забота о бытии. По той причине, что подлинное отношение с Другим оказывается здесь пробуждением потребности не в обладании, а в творчестве, в расположенности, в слушании и только посредством этого – в самоутверждении.