Дай выстрадать стихотворение решу егэ

Спрятать пояснение

Дай выстрадать стихотворенье!
Дай вышагать его! Потом.
Как потрясенное растенье,
Я буду шелестеть листом.

Я только завтра буду мастер,
И только завтра я пойму,
Какое привалило счастье
Глупцу, шуту, бог весть кому,-

Большую повесть поколенья
Шептать, нащупывая звук,
Шептать, дрожа от изумленья
И слезы слизывая с губ.

• Следующий стих → Давид Самойлов — Двор моего детства
• Предыдущий стих → Давид Самойлов — Давай поедем в город

Читать стих поэта Давид Самойлов — Дай выстрадать стихотворенье на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых.

---

Анализ поэзии

---

Пятнадцатое задание ЕГЭ по литературе – первое из двух заданий, связанных с анализом стихотворных произведений, построенных по аналогии с заданиями 13 и 14. В нем экзаменующемуся необходимо дать ответ на один вопрос, связанный с приведенным стихотворением, относящимся к любому из периодов с 18 по конец 20 веков. Автором стихотворения может быть не только известный поэт, но и тот, чьим произведениям не уделяется много внимания на уроках литературы. Вопросы могут быть различными: к какому виду лирики относится стих, как в нем передается определенная тема, как средства выразительности помогают автору раскрыть тему стиха, что обозначают те или иные слова лирического героя. Как видно, для того, чтобы не потерять баллы на этом задании, нужно хорошо разбираться в русской поэзии, знать ее виды и применяемые в ней художественные средства выразительности. Ограничений по объему ответа нет, однако в идеале он должен состоять из 4-7 предложений.

Система оценок

Критерии оценивания данного задания абсолютно идентичны с критериями проверки задания №13:

1. Глубина приводимых суждений, убедительность аргументов. Если дан прямой и связный ответ на вопрос с опорой на позицию автора и указанием убедительно аргументированной собственной позиции, анализ текста не подменяется его пересказом, а фактические ошибки полностью отсутствуют – ставят 3 балла. Если же не все положения ответы имеют аргументацию, либо в нем допущена 1 фактическая ошибка – можно рассчитывать на 2 балла. 1 балл ставят в том случае, если нет опоры на позицию автора, обоснование высказанных положений звучит неубедительно, анализ текста иногда подменяется пересказом его сюжета, либо допущено 2 фактические ошибки. В случаях отсутствия ответа, полной подмены анализа пересказом сюжета либо наличии 3 и более фактических ошибок ученик получает 0 баллов по данному критерию.
2. Соблюдение речевых норм. При отсутствии речевых ошибок либо наличии одной ученик получает 1 балл за этот критерий, при наличии двух и более ошибок – 0.

---

Разборы типовых вариантов заданий №15 ЕГЭ по литературе

---

Первый вариант задания

Элегия

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино — печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть — на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

А. С. Пушкин, 1830

Как содержательно соотносятся между собой первая и вторая строфы стихотворения А. С. Пушкина «Элегия»?

Стихотворение является собой размышления лирического героя на тему быстротечности жизни. Его мысли грустны: прошла молодость и ее «угасшее веселье», а грядущее «сулит труд и горе». Об этом лирический герой рассуждает в первой строфе стихотворения. Но во второй строке он говорит о том, что несмотря на все будущие невзгоды и волнения в жизни все-таки «будут наслаждения», а в сочетании забот и радостей проявляется вся жизнь. Можно сказать, что строфы стихотворения контрастируют друг с другом и построены по принципу антитезы. Вторая строфа именно за счет контрастности первой придает всему стихотворению жизнеутверждающий настрой.

---

Второй вариант задания

Шёпот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слёзы,

И заря, заря!..

А. А. Фет, 1850

Какие особенности романтической поэзии нашли своё выражение в стихотворении А. А. Фета «Шёпот, робкое дыханье…»?

Стихотворения Афанасия Фета очень часто пропитаны атмосферой романтизма. Поэт необычайно искусно передает мгновенные ощущения и состояние природы и лирических героев, создавая некий идеальный мир, в котором всюду царят красота и гармония. Для этого он использует характерные для романтической поэзии приемы метафоры («в дымных тучках пурпур розы…»), многочисленные эпитеты (робкое дыхание, милое лицо, волшебные изменения). Романтические чувства и переживания лирического героя передаются, в том числе, с помощью союза «и» в последней строфе – «И лобзания, и слёзы, И заря, заря!..», а описание природы в первой строфе стихотворения показывают, что лирический герой умеет видеть природную красоту и наслаждаться ей. Все это – основные черты романтической поэзии.

---

Третий вариант задания

Дай выстрадать стихотворенье!

Дай вышагать его! Потом,

Как потрясённое растенье,

Я буду шелестеть листом.

Я только завтра буду мастер,

И только завтра я пойму,

Какое привалило счастье

Глупцу, шуту, бог весть кому, —

Большую повесть поколенья

Шептать, нащупывая звук,

Шептать, дрожа от изумленья

И слёзы слизывая с губ.

Д.С. Самойлов, 1968

В чём, по мысли Д. С. Самойлова, заключается высокая миссия поэта?

Тема поэта, поэзии и их предназначения довольно популярна в русской классической литературе – к ней обращались А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, В. М. Маяковский. Высшая миссия поэта – доносить до людей правду, находить отклик в их душах. Затронул эту тему и Д. С. Самойлов, который радуется своему дару и считает, что его нужно использовать для того, чтобы писать о своем поколении, о своем времени, невзирая на все трудности. Об этом поэт говорит в последней строфе стихотворения.

Даниил Романович | Просмотров: 6k

Давид Самойлов 📜 Дай выстрадать стихотворенье

Дай выстрадать стихотворенье!
Дай вышагать его! Потом.
Как потрясенное растенье,
Я буду шелестеть листом.

Я только завтра буду мастер,
И только завтра я пойму,
Какое привалило счастье
Глупцу, шуту, бог весть кому,-

Большую повесть поколенья
Шептать, нащупывая звук,
Шептать, дрожа от изумленья
И слезы слизывая с губ.

Как вам это стихотворение?

Смотреть видео

Заказать анализ стиха

Читать похожие стихотворения

Послушайте запись стихотворения 👇 и поделитесь вашим мнением о нём

Давид Самойлов. Дай выстрадать стихотворенье!.. смотреть видео.

Давид Самойлов Дай выстрадать стихотворенье Читает М Аркадьев смотреть видео.

Нам дороги эти позабыть нельзя. Давид Самойлов «Дай выстрадать стихотворенье…» (1985) смотреть видео.

Анализ стихотворения

Вот что нашлось на YouTube по этому запросу

Давид Самойлов. Дай выстрадать стихотворенье!..

Нам дороги эти позабыть нельзя. Давид Самойлов «Дай выстрадать стихотворенье…» (1985)

Ничего не понимаю в стихах

49.11%

Сам(а) бы сделал(а), но нет нормальной инструкции

20.42%

Нет времени, нужно другим заниматься

30.47%

Также вы можете заказть анализ стихотворения у нас, заполнив форму.

Другие произведения автора

Давид Самойлов 📜 Кончался август

Кончался август. Примолкнул лес. Стозвездный Аргус Глядел с небес.А на рассвете В пустых полях Усатый ветер Гулял, как лях.Еще чуть …

Давид Самойлов 📜 Снежный лифт

Все сегодня легко, свежо… Взять хотя бы вон тот снежок, Тот, что смехом сыпучим жжет Твой полуоткрытый рот. Тот, что …

Другие стихи русских поэтов

Даниил Андреев 📜 Эринии

Поздно. Каток, по-ребячьи, оркестрами Дует в смешную дуду. Резвые ‘нурмисы’ гранями острыми С шорохом мчатся …

Известный испанский философ и социолог первой половины прошлого века Хосе Ортега-и-Гассет дал такое, на первый взгляд несколько парадоксальное определение: «Поэт – переводчик в разговоре человека с самим собой». И действительно, настоящие стихи помогают человеку почувствовать и осознать себя в этом мире; недаром многие в юности пишут стихи.

Не был исключением в этом смысле и Давид Кауфман. Он родился в 1920 г. в Москве в семье врача Самуила Абрамовича Кауфмана, главного венеролога Московской области, участника Первой мировой и Гражданской войн. Давид с детства вел дневник, который никому не показывал. Старшеклассник Кауфман – насмешливый, скептичный, уже тогда очень влюбчивый юноша, считавший стихописание будущим делом своей жизни. С 18 лет он студент ИФЛИ – Института философии, литературы и искусства. На поэтических сходках его товарищи все чаще просят: «Дэзик, читай!» Так его называли близкие и не очень близкие люди до конца жизни – Дэзик.

В студенческие годы (с 1938 по 1941 гг.) Самойлов подружился с поэтами, которых вскоре стали называть представителями поэзии военного поколения. «Мне повезло в товарищах и учителях. Друзьями моей поэтической юности были Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Глазков, Сергей Наровчатов, Борис Слуцкий. Учителями нашими – Тихонов, Сельвинский, Асеев, Луговской, Антокольский. Видел Пастернака. Встречался с Ахматовой и Заболоцким. Не раз беседовал с Мартыновым и А. Тарковским. Дружил с Марией Петровых. Поэтическая школа была строгая», – вспоминал поэт.

Давид хотел пойти добровольцем на финскую войну, но его не взяли по состоянию здоровья. В начале Отечественной войны он пошел на так называемый трудовой фронт, рыл окопы под Вязьмой, где тяжело заболел. Выздоровев, поступил в военное училище, о котором написал в дневнике: «Кормежка скудная, дисциплина зверская, обращение скотское». Недоучившимся лейтенантом по собственному желанию ушел в действующую армию.

Попал в пулеметную роту – в болота под Тихвином. В первом серьезном бою от взрыва мины ему перебило руку. Окровавленного Давида вытащил с поля боя его товарищ, алтайский крестьянин. Самойлов был представлен к медали, которую в неразберихе боев так и не получил. Подлечившись, попросился на передовую. До самого конца войны воевал в разведроте, дошел до Берлина. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». После войны по известным всем причинам стал публиковаться под псевдонимом Самойлов, образованным из его отчества.

Осмысливая потом пережитое во время войны, он писал о вроде бы простых, примитивных, хоть и важных нуждах солдатского быта в перерывах между окопами и атаками. А неожиданная концовка говорила о самом главном:

Что надобно солдату?

Натопленную хату,

Картошки котелок,

За печкой уголок.

И утром этот рай

Навеки покидая,

Услышать, как ему

Хозяйка молодая

Прошепчет, провожая:

– Солдат, не умирай!

В жизни и судьбе Самойлова и всего его поколения четыре военных года оставили неизгладимый след. Из каждых ста в этом поколении смертников погибло 97, вернулись только трое, чтобы договорить за тех, кто уже ничего не сможет сказать. Через 20 лет, в начале 60-х, Самойлов написал стихи, которые смогли быть опубликованными только в 1990 году:

Если вычеркнуть войну,

Что останется – не густо:

Небогатое искусство

Бередить свою вину.

Что еще? Самообман,

Позже ставший формой страха.

Мудрость – что своя рубаха

Ближе к телу. И туман…

Нет, не вычеркнуть войну.

Ведь она для поколенья –

Что-то вроде искупленья

За себя и за страну.

Простота ее начал,

Быт жестокий и спартанский,

Словно доблестью гражданской,

Нас невольно отмечал.

Если спросят нас гонцы,

Как вы жили, чем вы жили?

Мы помалкиваем или

Кажем шрамы и рубцы.

Словно может нас спасти

От упреков и досады

Правота одной десятой,

Низость прочих девяти.

Ведь из наших сорока

Было лишь четыре года,

Где прекрасная свобода

Нам, как смерть, была близка.

Самойлов любил честных, талантливых людей независимо от их возраста и положения, а плохие люди возле него сами не задерживались. Понятие дружбы было для него священным. Через всю жизнь пронес он память о тех, с кем начиналась его поэтическая жизнь и кому не суждено было возвратиться с войны. Им он посвятил стихотворение, от которого, как и от предыдущего, щемит сердце:

Перебирая наши даты,

Я обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом.

А гуманизм не просто термин,

К тому же, говорят, абстрактный.

Я обращаюсь вновь к потерям,

Они трудны и невозвратны.

Я вспоминаю Павла, Мишу,

Илью, Бориса, Николая.

Я сам теперь от них завишу,

Того порою не желая.

Они шумели буйным лесом,

В них были вера и доверье.

А их повыбило железом,

И леса нет – одни деревья.

И вроде день у нас погожий,

И вроде ветер тянет к лету…

Аукаемся мы с Сережей,

Но леса нет, и эха нету.

А я все слышу, слышу, слышу,

Их голоса припоминая…

Я говорю про Павла, Мишу,

Илью, Бориса, Николая.

Давид Cамойлов не писал громких победных стихов, не превозносил героизм. Но его простые, непоказные, искренние стихи воздействуют намного сильнее, чем если бы он бил в набат:

Жаль мне тех, кто умирает дома,

Счастье тем, кто умирает в поле,

Припадая к ветру молодому

Головой, закинутой от боли.

Подойдет на стон к нему сестрица,

Поднесет родимому напиться.

Даст водицы, а ему не пьется,

А вода из фляжки мимо льется.

Он глядит, не говорит ни слова,

В рот ему весенний лезет стебель,

А вокруг него ни стен, ни крова,

Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,

Что он в чистом поле умирает,

Что смертельна рана пулевая.

…Долго ходит почта полевая.

В первые послевоенные годы Самойлов лишь изредка публиковался в периодике. Видимо, он считал необходимым, чтобы впечатления жизни отстоялись в его душе, прежде чем воплотиться в поэзии, и в основном занимался переводами. О нем так и говорили – талантливый поэт, но ушел в переводы.

Слава к Давиду Самойлову пришла довольно поздно. Его творческая судьба складывалась нелегко. Первая книга стихов «Ближние страны» вышла в свет, когда ему было уже за сорок – лирика в послевоенные годы была не в чести, требовалось воспевать советскую действительность, а он этого не хотел, да и не смог бы. После выхода книги Самойлов сразу оказывается в первом ряду лирических поэтов – фронтовиков. Вот одно из стихотворений этого сборника, написанное вскоре после окончания войны; в нем он вспоминает свое состояние тревожной осенью 1941 года в Москве:

…В тот день начиналась эпоха плаката

С безжалостной правдой: убей и умри!

Философ был натуго в скатку закатан,

В котомке похрустывали сухари.

В тот день начиналась эпоха солдата

И шли пехотинцы куда-то, куда-то,

К заставам, к окраинам с самой зари.

И было так трудно и так хорошо

Шагать патрулям по притихшим

бульварам.

И кто-то ответил, что будет недаром

Слезами и кровью наш век орошен.

Самойлову всегда была свойственна напряженная работа мысли, он всегда пытался давать себе отчет в том, что сделал в жизни. В 1960-м уже сорокалетний поэт написал:

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

Я любил, размышлял, воевал.

Кое-где побывал, кое-что повидал,

Иногда и счастливым бывал.

Гнев меня обошел, миновала стрела,

А от пули – два малых следа.

И беда отлетала, как капля с крыла;

Как вода, расступалась беда.

Взял один перевал, одолею второй,

Хоть тяжел мой заплечный мешок.

Что же там, за горой? Что же там – под горой?

От высот побелел мой висок.

Сорок лет. Где-то будет последний

привал,

Где прервется моя колея?

Сорок лет. Жизнь пошла за

второй перевал,

И не дóпита чаша сия.

А через год, в 61-м, появилось одно из самых известных его стихотворений, вошедшее в золотой фонд русской военной лирики. Оно ярче и подробнее многих романов о войне рассказывает внимательному читателю о том, чем жил на фронте молодой солдат:

Сороковые, роковые,

Военные и фронтовые,

Где извещенья похоронные

И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.

Просторно. Холодно. Высоко.

И погорельцы, погорельцы

Кочуют с запада к востоку…

А это я на полустанке

В своей замурзанной ушанке,

Где звездочка не уставная,

А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,

Худой, веселый и задорный.

И у меня табак в кисете,

И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,

И больше нужного хромаю,

И пайку надвое ломаю,

И все на свете понимаю.

Как это было! Как совпало –

Война, беда, мечта и юность!

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,

Свинцовые, пороховые…

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

Эти два стихотворения вошли в сборник «Второй перевал», вышедший в 1962 г. Всего при жизни Самойлова увидело свет 11 сборников лирико-философских стихов и фундаментальный литературоведческий труд «Русская рифма», который потом в разные годы дважды переиздавался. Стихи Самойлова переведены на многие европейские языки. В 1988 г. он получает Государственную премию СССР.

Поэзия Самойлова – о военных годах, о современном поколении, о целях искусства, о поэзии и, конечно, о любви. В год окончания войны двадцатипятилетний Самойлов написал в дневнике: «…Влюбленность – это жажда любви, постоянный и непрочный вымысел; вторжение реальности разрушает его. Как только приземленные детали преодолены, начинается любовь, настоящее чувство. Она берет любимого человека как материал и творит из него нечто высшее».

Поэт Инна Гофф однажды сказала: «У поэтов стихи, как дети, рождаются от женщин». В течение всей своей жизни Самойлов ощущал эту свойственную настоящим художникам способность смотреть на объект своего чувства влюбленными глазами, и для него совершенно неважно, какими этот объект видят другие люди:

Говорят, Беатриче была горожанка,

Некрасивая, толстая, злая.

Но упала любовь на сурового Данта,

Как на камень серьга золотая.

Он ее подобрал. И рассматривал

долго,

И смотрел, и держал на ладони.

И забрал навсегда. И запел

от восторга

О своей некрасивой мадонне.

А она, несмотря на свою неученость,

Вдруг расслышала в кухонном гаме

Тайный зов. И узнала свою

обреченность.

И надела набор с жемчугами.

И, свою обреченность почувствовав

скромно,

Хорошела, худела, бледнела,

Обрела розоватую матовость, словно

Мертвый жемчуг близ теплого тела.

Он же издали сетовал на безответность

И не знал, озаренный веками,

Каково было ей, обреченной

на вечность,

Спорить в лавочках с зеленщиками.

В шумном доме орали драчливые

дети,

Слуги бегали, хлопали двери.

Но они были двое. Не нужен был

третий

Этой женщине и Алигьери.

Как всякий большой поэт, Самойлов прекрасно понимал (а еще больше, видимо, чувствовал), как мощно могут воздействовать на человека настоящие стихи:

Я написал стихи о нелюбви –

И ты меня немедля разлюбила.

Неужто есть в стихах такая сила,

Что разгоняет в море корабли?

Неужто без руля и без ветрил

Мы будем врозь блуждать по морю ночью?

Не верь тому, что я наговорил,

И я тебе иное напророчу.

Известные слова из гетевского «Фауста» «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» Самойлов использует, на первый взгляд, приземленно, но на самом деле трогательно и возвышенно:

Пахло соломой в сарае,

Тело – травою и ветром,

Губы – лесной земляникой,

Волосы – яблоней дикой.

Были на раннем рассвете

Легкие, свежие грозы.

Мы просыпались. И снова

Сном забывались, как дети.

Утром она убегала,

Заспанная и босая,

С крупных ромашек сбивая

Юбкой раскосые капли.

Да! Уже было однажды

Сказано: остановиться!

Сказано: остановиться!

Остановиться мгновенью!

Любовь для Самойлова – не только величайшее из чувств, не только насущная потребность, но и спасение от любых жизненных невзгод, источник надежды и оптимизма. Не случайно жажда любви, стремление к ней автор сделал пятикратным рефреном своего замечательного стихотворения:

Когда уже надежды нет

И опостылел белый свет,

И невозможно жить с людьми,

О, Господи, подай любви!

Когда нет солнца в небесах

И птицы не поют в лесах,

И в синем море нет ладьи,

О, Господи, подай любви!

Когда почти что свет угас

И близится последний час,

Душа, в порыве воззови:

О, Господи, подай любви!

Когда уже лежишь на дне,

Не мысля о грядущем дне,

Но что-то теплится в крови,

О, Господи, подай любви!

Когда уже надежды нет

И опостылел белый свет,

И невозможно жить с людьми,

И в синем море нет ладьи,

Душа, в порыве воззови:

О, Господи, подай любви!

Однажды в воспоминаниях композитора Микаэла Таривердиева я прочитал: «При работе над музыкой к фильму «Ольга Сергеевна» мне нужно было написать песню о войне. 9 мая со съемочной группой поехал к Большому театру, где в этот день обычно встречаются фронтовики, видел этих людей с плакатами «Ищу сына» или «Я такой-то из такого-то полка», их лица, слезы на глазах. Под огромным впечатлением приехал домой, стал рыться в стихах, нашел стихотворение Самойлова «Память» и практически сразу написал на него песню-балладу – как раз то, что было нужно для фильма.

Всем понравилось, позвонили Самойлову, встретились с ним. Я сыграл. Он прослушал, попросил сыграть еще раз, потом спросил: «Это о войне?» – «Да, а о чем же еще?» – «Но мое стихотворение не о войне! Оно посвящено женщине, памяти о женщине». Мои впечатления 9 мая оказались настолько сильными, что я прочел эти абсолютно лирические по замыслу поэта стихи как дань памяти погибшим на фронте, хотя в них нет ни слова «война», ни слова «женщина».

В очередной раз скажу – вот что значит сила воздействия настоящей поэзии!

Я зарастаю памятью,

Как лесом зарастает пустошь.

И птицы-память по утрам поют,

И ветер-память по ночам гудит,

Деревья-память целый день лепечут.

И там, в пернатой памяти моей,

Все сказки начинаются с «однажды».

И в этом однократность бытия

И однократность утоленья жажды.

Но в памяти такая скрыта мощь,

Что возвращает образы и множит…

Шумит, не умолкая, память-дождь,

И память-снег летит и пасть не может.

Вот еще одна запись Самойлова в дневнике через почти 20 лет после той, сделанной в 45-м: «Радость общения – влюбленность, радость отношений – любовь». И эта любовь у него появилась. В начале 60-х он познакомился с Галиной Медведевой, и это событие полностью изменило его жизнь. Галина была заметным, ярким человеком, после окончания МГУ писала интересные статьи в «Советском экране», у нее было большое будущее в критике. Но после встречи с Давидом она посвятила свою жизнь ему.

Запись Самойлова в дневнике: «Сегодня родилась моя дочь Варвара. Все неясное и смутное отступило перед огромным, уже вошедшим в мою жизнь. Появилось щемящее чувство – любовь  к маленькой дочке».

Она как скрипка на моем плече.

И я ее, подобно скрипачу,

К себе рукою прижимаю.

И волосы струятся по плечу,

Как музыка немая.

Она как скрипка на моем плече.

Что знает скрипка о высоком пенье?

Что я о ней? Что пламя о свече?

И сам Господь – что знает о творенье?

Ведь высший дар себя не узнает.

А красота превыше дарований –

Она себя являет без стараний

И одарять собой не устает.

Она как скрипка на моем плече.

И очень сложен смысл ее гармоний.

Но внятен всем. И каждого томит.

И для нее никто не посторонний.

И, отрешась от распрей и забот,

Мы слушаем в минуту просветленья

То долгое и медленное пенье

И узнаем в нем высшее значенье,

Которое себя не узнает.

Самойлов много работает. Пишет, пытается осмыслить пережитое и понимает, что каждый должен делать это по-своему, это индивидуально и далеко не всегда следует делиться этим очень интимным с посторонними:

Не торопи пережитóго,

Утаивай его от глаз.

Для посторонних глухо слово

И утомителен рассказ.

А ежели назреет очень

И сдерживаться тяжело,

Скажи, как будто между прочим

И не с тобой произошло.

А ночью слушай – дождь лопочет

Под водосточною трубой.

И, как безумная, хохочет

И плачет память над тобой.

Самойлов чувствует себя глубоко русским поэтом и прекрасно понимает, чего стоило ему приобщение к истории и судьбе своей страны:

Мне выпало счастье быть русским поэтом.

Мне выпала честь прикасаться к победам.

Мне выпало горе родиться в двадцатом,

В проклятом году и в столетье проклятом.

Мне выпало все. И при этом я выпал,

Как пьяный из фуры в походе великом.

Как валенок мерзлый валяюсь в кювете.

Добро на Руси ничего не имети.

Настоящий поэт, как правило, пытается осмыслить такие непостижимые понятия, как жизнь и смерть. Каждый делает это по-своему.

Хочу, чтобы мои сыны и

и их друзья

несли мой гроб

в прекрасный праздник погребенья,

Чтобы на их плечах

сосновая ладья

плыла неспешно,

но без промедленья.

Я буду горд и счастлив

в этот миг

переселенья в землю,

эчто слуха мне не ранит

скорбный крик,

что только небу внемлю.

Как жаль, что не услышу тех похвал,

и музыки,

и пенья!

Ну что же,

разве я существовал

в свой день рожденья!

И все ж хочу,

чтоб музыка лилась,

ведь только дважды дух ликует:

когда еще не существует нас,

когда уже не существует.

И буду я лежать

с улыбкой мертвеца

и неподвластный всем недугам.

И два беспамятства –

начала и конца –

меня обнимут

музыкальным кругом.

Одно из самых глубоких и лиричных стихотворений Самойлова «Давай поедем в город» очень любил и замечательно читал его близкий друг Гердт. (фото 6) Неповторимый глуховатый голос Зиновия Ефимовича всегда ассоциируется у меня именно с этим стихотворением, которое он читал без всякой экспрессии, без аффектации, и от этого еще сильнее ощущалась попытка автора постичь фундаментальные жизненные понятия:

Давай поедем в город,

Где мы с тобой бывали.

Года, как чемоданы,

Оставим на вокзале.

Года пускай хранятся,

А нам храниться поздно.

Нам будет чуть печально,

Но бодро и морозно.

Уже дозрела осень

До синего налива.

Дым, облако и птица

Летят неторопливо.

Ждут снега, листопады

Недавно отшуршали.

Огромно и просторно

В осеннем полушарье.

И все, что было зыбко,

Растрепанно и розно,

Мороз скрепил слюною,

Как ласточкины гнезда.

И вот ноябрь на свете,

Огромный, просветленный.

И кажется, что город

Стоит ненаселенный,–

Так много сверху неба,

Садов и гнезд вороньих,

Что и не замечаешь

Людей, как посторонних…

О, как я поздно понял,

Зачем я существую,

Зачем гоняет сердце

По жилам кровь живую,

И что, порой, напрасно

Давал страстям улечься,

И что нельзя беречься,

И что нельзя беречься…

Профессионально и очень ответственно занимаясь стихосложением, написав серьезную литературоведческую монографию, Самойлов постоянно думал о том, какими должны быть стихи:

Поэзия должна быть странной,

Шальной, бессмысленной, туманной

И вместе – ясной, как стекло,

И всем понятной, как тепло.

Как ключевая влага чистой

И, словно дерево, ветвистой,

На все похожей, всем сродни.

…И краткой, словно наши дни.

Для Самойлова стихосложение – это таинство, в результате которого простые, привычные слова приобретают иной, более глубокий и ясный смысл:

…Люблю обычные слова,

Как неизведанные страны.

Они понятны лишь сперва,

Потом значенья их туманны.

Их протирают, как стекло,

И в этом наше ремесло.

Автор назвал свое такое любимое и такое трудное занятие ремеслом. Обычно принято вкладывать в это слово приземленный, чуть ли не примитивный и во всяком случае совсем не возвышенный смысл. А Самойлов не скрывает, как это трудно и в то же время какое оно приносит счастье прежде всего самому автору. Не случайно первая строка стихотворения, приведенного ниже, стала названием этого моего очерка о любимом лирическом поэте:

Дай выстрадать стихотворенье!

Дай вышагать его! Потом,

Как потрясенное растенье,

Я буду шелестеть листом.

Я только завтра буду мастер,

И только завтра я пойму,

Какое привалило счастье

Глупцу, шуту, бог весть кому –

Большую повесть поколенья

Шептать, нащупывая звук,

Шептать, дрожа от изумленья

И слезы слизывая с губ.

Евгений Евтушенко в составленной им фундаментальной антологии «Десять веков русской поэзии» так предварил ее раздел, посвященный Самойлову и названный «Тихо оказавшийся классиком»: «От Пушкина Самойлов унаследовал искрящуюся легкость стиха. И двигался он по жизни так же легко, импровизационно, но за застольной беспечностью Самойлова скрывалась постоянная работа острого, порой безжалостного ума».

Однако эта легкость была лишь кажущейся. Вдохновение приходит к разным большим творцам по-разному. У Пушкина этот процесс бывал иногда действительно легким и приятным («И мысли в голове волнуются в отваге, / И рифмы легкие навстречу им бегут, / И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, / Минута – и стихи свободно потекут»).

А для Самойлова стихосложение стало не только радостью, но в первую очередь тяжелейшим трудом и напряженным ожиданием озарения:

Вдохновение

Жду, как заваленный в забое,

Что стих пробьется в жизнь мою.

Бью в это темное, рябое,

В слепое, в каменное – бью.

Прислушиваюсь: не слыхать ли,

Что пробивается ко мне.

Но это только капли, капли

Скользят по каменной стене.

Жду, как заваленный в забое,

Долблю железную руду,-

Не пробивается ль живое

Навстречу моему труду?..

Жду исступленно и устало,

Бью в камень медленно и зло…

О, только бы оно пришло!

О, только бы не опоздало!

Леонардо да Винчи сказал: «Поэзия – это живопись, которую слышат». Далеко не ко всем поэтам применимо это высказывание; к Самойлову применимо полностью. Картина художника, написанная сочными масляными красками, воспринимается буквально, обычно ею просто любуешься. А в стихотворении Самойлова перед тобой не только «живопись, которую слышат», но и яркие, неожиданные сравнения; они поражают воображение, их потом трудно забыть:

Внезапно в зелень вкрался красный лист,

Как будто сердце леса обнажилось,

Готовое на муку и на риск.

Внезапно в чаще вспыхнул красный куст,

Как будто бы на нем расположилось

Две тысячи полураскрытых уст.

По сравнению с гениальными поэтами прошлого Самойлов оценивает многих своих современников, в том числе и себя, достаточно критично:

На смерть Анны Ахматовой

Вот и все. Смежи́ли очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустевшем помещении

Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,

Говорим и вяло, и темно.

Как нас чествуют и как нас жалуют!

Нету их. И все разрешено.

Английский режиссер взялся за постановку в театре «Современник» комедии Шекспира «Двенадцатая ночь», и Самойлову доверили сделать новый перевод пьесы. Александр Городницкий, приглашенный Самойловым на премьеру, писал: «Я совершенно неприлично хохотал; перевод был гениальным, зал взрывался аплодисментами». Самойлова много раз вызывали на поклоны; потом он полушутя говорил: «Представляете, я выходил за автора, за Шекспира выходил!»

Живя с женой и тремя малолетними детьми в подмосковной Опалихе в доме с минимумом комфорта, постоянно отвлекаясь на нередких назойливых посетителей, отнимавших время от работы, участвуя в не всегда желанных приемах и застольях, Самойлов в середине 70-х решается переехать в Эстонию, в приморский город Пярну.

Дом, который он там приобрел, стоял в живописном месте недалеко от залива.

Я сделал свой выбор. Я выбрал залив,

Тревоги и беды от нас отдалив,

А воды и небо приблизив.

Я сделал свой выбор и вызов.

И куплено все дорогою ценой.

Но, кажется, что-то утрачено мной.

Утратами и обретеньем

Кончается зимняя темень.

Я сделал свой выбор. И стал я тяжел.

И здесь я залег, словно каменный мол.

И слушаю голос залива

В предчувствии дивного дива.

Жизнь стала более размеренной, наладился быт. Галина Ивановна была его вторым «я», собеседником, с которым он говорил на равных. В дневнике он писал: «Хорошо только с Галей. Она единственный человек, без которого я жить не могу».

Я постарел, а ты все та же,

И ты в любом моем пейзаже –

Свет неба или свет воды.

И нет тебя, и всюду ты.

Что я мечтал изобразить?

Не знаю сам. Как жизни нить

Непрочная двоих связала,

Чтоб скоро их разъединить?

***

Дай мне нынче выйти в полночь

В незастегнутом пальто.

Не нужна ничья мне помощь,

И не нужен мне никто.

И не важно даже – худо

Или хорошо у нас.

Просто я шататься буду,

Несмотря на поздний час,

Потому что в эту полночь,

Раскачавшую прибой,

Вдруг очнешься и припомнишь,

И узнаешь, что с тобой.

Писательница Лидия Либединская много лет дружила с Самойловым, он называл ее «любимая Лида». В своих воспоминаниях она написала о нем: «Давид Самойлов никогда не был диссидентом, но он никогда не был и официальным поэтом. Его невозможно было встретить на многочисленных заседаниях и собраниях в Союзе писателей, он не примыкал ни к каким литературным группировкам, никогда не участвовал ни в каких литературных и политических склоках и разборках.

Дружба для него – это не только память. Это и готовность прийти на помощь. Когда в Москву после пятилетней ссылки вернулся мой зять Игорь Губерман, его не прописывали и он вынужден был скитаться по городам за 101-м километром. Причем как только органам становилось известно его место жительства, его тут же выписывали оттуда, угрожая новым арестом за нарушение паспортного режима.

И в эти тяжелые дни у меня раздался междугородный телефонный звонок. «Это я, Дезик. Я все знаю. Скажи своему зятю, чтобы он немедленно приехал к нам. Мы с Галей все решили: он получит в нашем доме постоянную прописку! Жить будет у нас». Так все и стало: Губерман получил не только постоянную прописку, но через год Давид Самойлов добился снятия с него судимости, таким образом дав ему возможность прописаться в Москве и поселиться с семьей. Спасибо Вам, дорогой Дезик!»

Александр Городницкий говорил о своем друге так: «Его юмор по отношению к самому себе, столь редкий дар для поэтов, всегда его выручал. На самом деле было два Самойлова: один – веселый  и непринужденный выпивоха и весельчак (несмотря ни на что), а второй – совершенно трагический, тонко чувствующий, лишенный кожи, страдающий поэт. Эти два его облика сливались в одном».

Здоровье Самойлова становится все хуже, и мысли о старости все чаще занимают его. Иногда он пишет о ней с присущим ему юмором:

А вот и старость подошла

На цыпочках. Глаза прикрыла

Мои ладонями. Спросила:

– Кто я? – Не мог я угадать.

Она сказала:

– Я могила.

Она была так молода,

Что вовсе страшной не казалась.

Она беспечно улыбалась.

Переспросил:

Ты старость?

– Да.

Но все чаще Самойлов всерьез думает о том, как в старости несоразмерны физическое состояние и состояние души, и это тяжкое противоречие угнетает его, как и большинство людей, сохранивших в его возрасте молодую душу:

Лет через пять, коли дано дожить,

Я буду уж никто: бессилен, слеп…

И станет изо рта вываливаться хлеб,

И кто-нибудь мне застегнет пальто.

Неряшлив, раздражителен, обидчив,

Уж не отец, не муж и не добытчик.

Порой одну строфу пролепечу,

Но записать ее не захочу.

Смерть не ужасна – в ней есть высота,

Недопущение кощунства.

Ужасна в нас несоразмерность чувства

И зависть к молодости – нечиста.

Не дай дожить, испепели мне силы…

Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл.

Чтоб, заглянув за край моей могилы,

Не думали: «Он нас освободил».

23 февраля 1990 г. Самойлов вел в Таллине, в Русском драматическом театре, вечер, посвященный Борису Пастернаку. Зал был переполнен. Участвовал и Зиновий Гердт, они собирались потом это хорошо отпраздновать. Давид Самойлович был на подъеме, говорил о духовном наследии Пастернака, читал его стихи, ему долго аплодировали, вручили цветы. Расчувствовавшийся и счастливый, он ушел за кулисы и там упал. Была клиническая смерть, потом врач-реаниматор его оживил. Самойлов открыл глаза, спокойно выдохнул, сказал: «Ребята, все в порядке, все хорошо», – и опять закрыл глаза… Теперь уже навсегда.

В эти последние секунды Давид Самойлович мог вспомнить свои строки: «Жаль мне тех, кто умирает дома, / Счастье тем, кто умирает в поле», – ведь театральная сцена, с которой он читал стихи, для него была полем боя за русскую поэзию, за культуру, против примитива и мещанства, против никуда не исчезнувшего мракобесия толпы, за многие годы до этого терзавшей Пастернака.

До своего 70-летия Самойлов не дожил всего три месяца. На его жизнь и творчество, как и на все его поколение, огромное влияние оказала война – символично, что он, как и его близкий друг и негласный соперник Борис Слуцкий, умерший четырьмя годами раньше в тот же день, покинули наш мир в День армии.

За восемь лет до этого Давид Самойлович написал:

Смерть – вы знаете, что это?

Не конец, не беда –

Остановка сюжета

Навсегда, навсегда.

А за два месяца до смерти Самойлов написал свое, как оказалось, последнее стихотворение, перекликающееся с пушкинским «Нет, весь я не умру…»:

Писем напишу пяток,

Лягу и умру.

Знай сверчок свой шесток –

Хватит жить в миру.

Но умру не насовсем

И не навсегда.

Надо мною будет сень,

А над ней звезда.

Над звездою будет Бог,

А над Богом свет,

А над светом голубок

Посреди планет…

Поэт имел все основания верить, что умрет не насовсем и не навсегда. Давид Самойлов остается в памяти многих как большой поэт. Он достоин того, чтобы с благодарностью и уважением мы чтили его память.

Михаил ГАУЗНЕР

Даже не верится: сегодня исполняется 100 лет со дня рождения нашего замечательного поэта Давида Самойлова!

Может показаться удивительным, но я, действительно, хотя и заочно, был знаком с этим прекрасным литератором.  В далекие 70-е годы прошлого столетия я учился на филфаке Смоленского госпедуниверситета. В ту пору мне посчастливилось  быть участником знаменитой смоленской филологической школы, которую возглавлял выдающийся ученый,  исследователь истории русской поэзии XIX и XX вв., непревзойденный теоретик стиха, классик отечественного стиховедения, профессор  Ва́дим Соломо́нович Бае́вский, которого Кембриджский и Американский биографические центры трижды объявляли  Международным человеком года!

Так вот, долгие годы его связывала тесная дружба с Давидом Самойловым. На наших занятиях в Смоленске мы часто изучали новые стихи этого прекрасного поэта, которые он постоянно присылал В.Баевскому. Честь высказывать свои суждения об этих произведениях, которые потом передавались автору, выпадала и мне… В частности, я был одним из первых читателей тогда ещё рукописного необыкновенного самойловского произведения «СТРУФИАН» (Недостоверная повесть). Моё мнение об этом бесподобном по своему веселому лукавству произведении очень заинтересовало его автора!..

…Обязательно следует отметить, что творчество нашего юбиляра имеет чёткий водораздел: всё, что было на войне, и всё, что было после неё.

Об этом у него написано коротко и ясно:

Перебирая наши даты,

Я обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом.

А ещё он очень чётко и верно очертил всю свою многогранную жизнь в следующих строках:

Слава богу! Слава богу!

Что я знал беду и тревогу!

Слава богу, слава богу ‒

Было круто, а не отлого!

Начало его жизни, казалось, было вполне счастливым. Родился  Давид Самойлов  1 июня 1920 года в Москве в семье известного  врача. В 1938 году он окончил школу и поступил в Московский институт философии, истории и литературы (МИФЛИ) – объединение гуманитарных факультетов, выделенное из состава МГУ. Тогда в МИФЛИ преподавали лучшие специалисты того времени. Давиду Самойлову повезло в друзьях и учителях.

Друзьями поэтической юности были прекрасные поэты Михаил Кульчицкий, Павел Коган, Борис Слуцкий, Сергей Наровчатов. Он посвятил им стихотворение «Пятеро» в котором написал:

«Жили пятеро поэтов

В предвоенную весну,

Неизвестных, незапетых,

Сочинявших про войну».

Учителями его были известные русские поэты советского периода Николай Тихонов, Илья Сельвинский, Николай Асеев, Владимир Луговской, Павел Антокольский. Видел Давид Самойлов и Бориса Пастернака. Встречался с Анной Ахматовой и Николаем Заболоцким.  Не раз беседовал с Леонидом Мартыновым и Арсением Тарковским.

А потом, в 41-ом, грянула война, о которой им созданы одни из самых пронзительных строк:

Сороковые, роковые,

Свинцовые, пороховые!..

Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

В 1941 году, летом, Давид Самойлов вместе с другими студентами был мобилизован на рытьё окопов в Смоленской области. Потом – эвакуация в Ашхабад, где он поступил в военно-пехотное училище, по окончанию которого, в 1942 году, был направлен  в пулемётный расчёт на Волховский фронт под Тихвин.

Тогда он  и был награждён медалью «За отвагу» за то, что  в бою 23 марта 1943 года вместе со своим  пулемётным расчётом во время атаки первым ворвался в немецкую траншею и в рукопашной схватке уничтожил трёх гитлеровских солдат…  Поэт награжден еще  орденом «Красной Звезды», медалью «За боевые заслуги» и др. наградами. Вот поэтому, конечно, неслучайно, что военная тема на всю жизнь осталась одной из главных в его творчестве!

Жаль мне тех, кто умирает дома,

Счастье тем, кто умирает в поле,

Припадая к ветру молодому

Головой, закинутой от боли.

Подойдет на стон к нему сестрица,

Поднесет родимому напиться.

Даст водицы, а ему не пьется,

А вода из фляжки мимо льется.

Он глядит, не говорит ни слова,

В рот ему весенний лезет стебель,

А вокруг него ни стен, ни крова,

Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,

Что он в чистом поле умирает,

Что смертельна рана пулевая.

…Долго ходит почта полевая.

Это его стихотворение, как и ряд других, стали впоследствии популярными песнями.

Регулярные публикации стихов Давида Самойлова начались в периодической печати с 1955 года, до этого он работал как профессиональный переводчик поэзии и как сценарист на радио.  В поэме «Ближние страны. Записки в стихах» Давид Самойлов подвёл итог важнейшего этапа биографии своего поколения:

«Отмахало моё поколенье

Годы странствий и годы ученья…

Да, испита до дна круговая

Хмелем юности полная чаша.

Отгремела война мировая –

Наша, кровная, злая, вторая,

Ну а третья уж будет не наша!..».

Говоря о жизни Давида Самойлова, конечно, нужно сказать и о том, что многие из его стихотворений были продиктованы любовными чувствами и переживаниями. Он  никогда не был обделен женским вниманием, да и сам постоянно находился в состоянии влюбленности. Среди его женщин было немало красавиц, об этом он говорил: «Я всегда был влюблён, я не мог не любить..».  В шуточном сборнике «В кругу себя» он написал: «Меня любили дочери пяти генералов, двух маршалов и одного генералиссимуса». И это было правдой. Чего стоит только его  бурный, страстный и тяжёлый роман с дочерью  И.В. Сталина, Светланой Аллилуевой, о котором в 50-е годы 20 века шумела и шепталась вся Москва….

Хочу отметить, что меня всегда привлекала в стихах Самойлова их классическая пушкинская строгость и в тоже время лёгкость, ироничность подлинного гения.

Вот, например, в таких замечательных строках:

Дай выстрадать стихотворенье!

Дай вышагать его! Потом.

Как потрясенное растенье,

Я буду шелестеть листом.

Я только завтра буду мастер,

И только завтра я пойму,

Какое привалило счастье

Глупцу, шуту, бог весть кому,-

Большую повесть поколенья

Шептать, нащупывая звук,

Шептать, дрожа от изумленья

И слезы слизывая с губ.

Подчас в лирике Самойлова звучат и поистине тютчевские философские ноты:

И всех, кого любил,

Я разлюбить уже не в силах!

А легкая любовь

Вдруг тяжелеет

И опускается на дно.

И там, на дне души, загустевает,

Как в погребе зарытое вино.

Не смей, не смей из глуби доставать

Все то, что там скопилось и окрепло!

Пускай хранится глухо, немо, слепо,

Пускай! А если вырвется из склепа,

Я предпочел бы не существовать,

Не быть…

Своё философское отношение к жизни, Давид Самойлов убедительно выразил в небольшом стихотворении «Кто устоял…»

Кто устоял, в сей жизни трудной,

Тому трубы не страшен судной

Звук безнадёжный и нагой.

Вся наша жизнь – самосожженье,

Но сладко медленное тленье

И страшен жертвенный огонь.

1970 год.

Или вот ещё такие пронзительные строки:

Не торопи пережитого,

Утаивай его от глаз.

Для посторонних глухо слово

И утомителен рассказ.

А ежели назреет очень

И сдерживаться тяжело,

Скажи, как будто между прочим

И не с тобой произошло.

А ночью слушай ‒ дождь лопочет

Под водосточною трубой.

И, как безумная, хохочет

И плачет память над тобой.

Давид Самойлов дружил со многими своими выдающимися современниками ‒ Фазилем Искандером, Юрием Левитанским, Булатом Окуджавой, Зиновием Гердтом, Юлием Кимом.

На стихи Давида Самойлова, была написана известная, популярная песня:

«Память»

Я зарастаю памятью,

Как лесом зарастает пустошь,

И птицы – память по утрам поют,

И ветер – память по ночам гудит,

Деревья – память целый день лепечут.

И там, в пернатой памяти моей,

Все сказки начинаются с «однажды»

И в этом однократность бытия

И однократность утоленья жажды.

Но в памяти такая скрыта мощь,

Что возвращает образы и множит…

Шумит, не умолкая, память дождь,

И память – снег летит, и пасть не может. (1964 год)

А вот знаменитые строки о творчестве:

Люблю обычные слова,

Как неизведанные страны.

Они понятны лишь сперва,

Потом значенья их туманны.

Их протирают, как стекло,

И в этом наше ремесло.

В 1976 году Давид Самойлов поселился в эстонском приморском городе Пярну. Когда-то и я побывал здесь. Прекрасный Пярнуский залив, романтичное Балтийское море, бескрайние песчаные дюны – всё это, действительно, настраивает  на высокое творчество! Здешние новые впечатления отразились в стихах, составивших сборники: «Весть» 1978 года, «Улица Тооминга», «Залив», «Линия рук» 1981 года.  В 1988 году Давид Самойлов получил высокую Государственную премию за книгу стихов «Голоса за холмами» ‒ 1985 года.

…Судьба отмерила ему почти 70 лет жизни. Давид Самойлов скончался 23 февраля 1990 года, в Таллине, где он вёл вечер памяти Бориса Пастернака. Духовная близость с Борисом Пастернаком  росла в нём год от года.  Едва завершив речь  и выйдя за кулисы, он почувствовал себя плохо и  —  его не стало.  Последними словами поэта были: «Всё хорошо, всё в порядке»… 

На этот же день пришлась и четвёртая годовщина кончины Бориса Слуцкого, с которым поэт страшно спорил и которого нежно любил.

И еще одно   знаменательное совпадение: он ушел из жизни в  день Красной Армии, в строю которой прошёл Великую Отечественную войну.

Похоронен Давид Самойлов в Пярну (Эстония) на Лесном кладбище.

И в заключении я хочу процитировать строки, которые остаются для меня одними из самых пронзительных в поэзии. Их тоже написал Давид Самойлов:

О, как я поздно понял,

Зачем я существую!

Зачем гоняет сердце

По жилам кровь живую.

И что порой напрасно

Давал страстям улечься!..

И что нельзя беречься,

И что нельзя беречься…

Друзья мои, я надеюсь, что прочитав эти стихи, вы поймёте, насколько бумага с поэтическими строками дороже всех ценных бумаг в мире…

А сейчас память переносит меня в сентябрь 1996 года. В этот день незабвенный Зиновий Гердт на своем 80-летии читает это  любимое стихотворение Давида Самойлова. 

Это, действительно, одно из самых сильных впечатлений для меня за многие годы: умирающий Гердт, который уже почти не мог ходить, и которому оставалось прожить всего-то полтора месяца, отказавшись от физической поддержки Ю. Никулина, сам дойдя до авансцены, читает потрясающее лирическое стихотворение Давида Самойлова о великой страсти к жизни…

С вами был автор рубрики «Поэтический календарь» Михаил Лиознов.