Дорошевич собрание сочинений

Он любил её. Она любила его. Так они вместе любили друг друга.

Великие писатели, разумеется, написали «сочинение» на пять с плюсом, а гр. Толстой, по своему обыкновению, отказался даже от гонорара. Выражая свою глубокую признательность всем русским писателям вообще, а гр. Л. Н. Толстому в особенности, мы приступаем к печатанию собрания «сочинений великих писателей».

Дон Себастьян-дель-Прима-Бестия, по справедливости, считался первым разбойником в горах Кастилии. Его знала вся Испания от Хереса до Мадеры и от Опорто до Лиссабона. Когда ему делалось скучно, он уходил в ущелья Сьерра-Невады и для развлечения резал там альгвасилов. Про его подвиги рассказывали чудеса. Говорили, что однажды, не имея шведской спички, чтоб закурить пахитосу^[1], он зарезал путника, раскурил от его трубки сигару и ушёл. Но вот уже 164 раза солнце совершило своё обычное путешествие из Сантьяго-де-Кампостелы в Вера-Кроче, — как Дон Себастьян-дель-Прима-Бестия переменился. В душу его закралась любовь к Пахите, красе Андалузии, 164 дня страдал Прима-Бестия, а на 165 отточил поострее наваху и засел в Пиренеях…

…Была чудная полночь, на небосклоне одновременно с разных сторон выходили месяц и солнце, — что бывает только в Испании. Пахита, краса Андалузии, только что выкупалась в прозрачных струях Гвадалквивира и возвращалась к себе в Альпухарру. Смеясь, она перебегала Пиренейские горы, напевая хабанеру и танцуя тарантеллу, — как вдруг из расселины скалы показался бледный, как пять упокойников, Дон Себастьян.

— Ни с места! — крикнул он, размахивая навахой. — Будь моей невестой, или, клянусь всеми чертями, я отправлю тебя ведьмам в зубы.

— Что за странный способ объясняться в любви с ножом и на большой дороге? — гордо спросила краса Андалузии.

— Себастьян всё привык брать с ножом в руке! — отвечал мерзавец.

— «Оббожаю, люблю, мой ррразбойник, тебя!!!»^[2] — воскликнула Пахита, и они укусили друг друга за губы.

Так они вместе любили друг друга.

На дворе бегали собаки. На улице шёл дождик. Зонтик стоял в углу. Пётр Петрович лежал на диване с вывихнутой от зевоты челюстью.

«Хоть бы взять зонтик, да ударить им собаку, или бы хоть Марфа Игнатьевна пришла!» — думал Пётр Петрович.

В это время дверь отворилась, и в комнату с заспанным лицом вошла Марфа Игнатьевна.

— Какая скучища! — сказала Марфа Игнатьевна.

— Тощища! — нехотя отвечал Пётр Петрович.

— В дурачки, что ли, сыграть или кошку опять выдрать?!

— Надоело! — зевнул Пётр Петрович. — Давайте от скуки хоть любить друг друга!

— Это вопрос серьёзный, — серьёзно ответила Марфа Игнатьевна, — это не кошку выдрать!

— Вы думаете? — рассеянно спросил Пётр Петрович.

— Над этим вопросом надо подумать, — продолжала Марфа Игнатьевна, — да думать-то лень.

— Ну, и не думайте! — отвечал Пётр Петрович и, повернувшись на другой бок, захрапел.

Марфа Игнатьевна села у окна и задумчиво начала ковырять в носу. Через два часа она легонько толкнула Петра Петровича под бок.

— Что такое? Пожар?! — спросонья заорал он.

— Нет, не пожар, а просто я вас тоже люблю!

— Ну, и любите! — зевнул он, и они начали зевать вместе.

Так они любили друг друга.

— Не хочешь ли, боярин, шоколаду? — таким вопросом приветствовала боярышня Ната Завихры-Отодралова молодого княжича Уродова, встречая его в шитом сенными девушками пеньюаре на пороге терема, убранного в китайском стиле.

— Не за шоколадом пришёл, боярышня, к тебе я, и не бисквиты есть. Пришёл просить того, что слаще шоколаду и всех белей бисквит на свете! — ответствовал ей последний из Уродовых, шаркая ногой и делая русский поклон.

— Что ж может слаще шоколада быть? — зардевшись ровно маков цвет спросила боярышня, потупивши взоры.

— Руки твоей, боярышня, прошу руки, — наставительно заметил Уродов, — в балете зрел тебя я в бенуаре и столь прельщён тобою был, что тут же рек себе: «Воздвигну от неё Уродовых угаснувшее племя!» Согласна, что ли? Я — человек бывалый и дважды на колу сидел.

— Согласна! — прошептала боярышня. — Ты сам давно мне люб.

И их уста слились в самом сладком поцелуе, который только раздавался когда-либо в начале XII столетия.

Так они в старину любили друг друга.

Это был красивый и представительный пшют^[4], лет шестидесяти, с шишковатой головой и вполне интеллигентный лицом, на котором вы не отыскали бы никакой пошлости, какая обыкновенно встречается на лицах малокультурных людей: например, усов, бороды, бровей или вообще каких-нибудь волос. Его высокий, открытый лоб обнажал резко очерченный затылок и заканчивался у шейных позвонков. В данную минуту герой наш лежал вверх своей костистой спиной, а массажистка поколачивала его по спинному хребту.

— А знаете ли что? — неожиданно сказал он. — Не снять ли вам для удобства корсаж?

От волнения её рука дрогнула, и она дала ему подзатыльник.

— Если хотите, я на вас женюсь! — сказал он, заметив по силе удара её волнение. — Собственно говоря, мне, ведь, это всё равно!

— Я давно чувствую к вам психомоторное влечение! — отвечала девица, занимающаяся массажем, и поцеловала его в глянцевитый лоб около затылка.

Так они любили друг друга.

Он сидел у грязного окна с выбитыми стёклами, смотрел на помойную яму и зубрил наизусть Бокля. Она вошла, даже не вошла, а влезла в комнату через перегородку.

Они познакомились две недели тому назад, когда она попросила позволение надеть его штаны и пиджак, потому что отправлялась в этот вечер в театр. Он разрешил, они разговорились и сошлись в убеждениях.

— Сосед! — сказала она. — Пойдёмте ко мне. Я только что сварила в самоваре кота.

— Признаться, люблю варёных кошек! — сказал он.

— У-у, лакомка! — нежно сказала она, сморкнувшись в его полотенце.

На этот раз они молча съели варёного кота, и только, когда он собрался перелезать через перегородку к себе, она остановила его словами:

— Я, вы знаете, уж давно чувствую к вам мерехлюндию!

— Я сам к вам питаю кислые чувства! — ответил он, сплюнув в сторону.

Они пожали друг другу влажные руки.

— А как тебя звать? — спросила она. — Я, признаться, до сих пор не интересовалась.

— Праздное любопытство! — ответил он. — Зови, как нравится. Нравится Антип — зови Антипом. А я тебя буду звать хоть Матрёной.

И Антип с Матрёной принялись зубрить Бокля вместе, не сводя глаз с помойной ямы.

Так они любили друг друга.

«Сочинение» г-на Потапенко, написанное на ту же тему, к сожалению, напечатано быть не может, ибо обнимает собою 800 печатных листов, которые распределяются так:

Затем следует подпись «продолжение следует».

В вагон входили и выходили разные лица, а Позднышев всё ещё продолжал свой рассказ.

Тяжело вздохнув, он сказал мне:

— Вам часто, наверное, приходилось слыхать про «прелесть взаимной любви»: он любит её, она любит его, так они любят друг друга! Тьфу, гадость! Тьфу! Ложь!

Позднышев даже высморкался от отвращения.

— Не угодно ли вам прослушать, как я зарезал свою седьмую жену?

И заметив мой изумлённый взгляд, он, слегка сконфузившись, сказал:

— Это будет последняя!

И начал:

— Моя седьмая и последняя из зарезанных мною супруг была блондинка. Тьфу, пакость! Я встретился с нею на балу. По принятому у нас безнравственному обычаю, я был в том самом «приличном костюме», который неприлично не закрывает даже бёдер. Заметьте, что даже папуасы, и те носят передники! А я ходил с двумя хвостиками сзади и думал, что я вполне приличен! Она ходила тоже вся голая: голые руки, плечи и оголённая спина. Увидев её, я хотел было крикнуть городового, чтоб составить протокол о появлении в неприличном виде в публичном месте, но, вместо того, сделал гадость, подошёл к ней и пригласил её на мерзкий танец, называемый вальсом. Достаточно вам сказать, что я, человек едва знакомый, обхватил её за талию, и она не только позволила это, но даже сама положила мне руку на плечо. Вместо того, чтобы ударить или, по крайней мере, плюнуть на декольте бесстыдной женщины, я начал её неизвестно зачем кружить по залу, в присутствии посторонних. В течение вечера она особенно охотно кружилась именно со мной, вероятно, потому, что другие кавалеры могли потными руками замазать ей платье, а у меня руки были в чехле из собачьей кожи. На следующий день я сделал ей визит, то есть явился к ней днём в том же неприличном, соблазнительном костюме, а она встретила меня, хотя и не голая, но в джерси. Тьфу, мерзость! Она не была голой, но казалось голой, только вымазанной в саже. Увидав её в таком виде, я не устоял и сделал гнусное предложение. Я не буду вам говорить, как мы жили семь лет, что называется, «душа в душу». Тьфу, отвращение! Но на восьмом году, я сидел в своём кабинете, окружённый кинжалами, и слушал, как мой старший мальчишка одним пальцем на рояле разыгрывал «Чижика». Вы знаете эту гнусную песню? «Чижик, чижик, где ты был?» Да, именно! Где был ты, чижик, где был в то время, когда эта гнусная женщина нарочно надевала чёрное джерси, чтоб казаться голой и вымазанной сажей? Чем занимался ты, чижик, всё это время, каким свиным занятием? И неужели ты, чижик, зарезавший шесть жён, не зарежешь и эту седьмую дрянь? Такие мысли мелькали у меня в голове, когда в кабинет вошла моя жена и, по обычаю, выпятила губы для поцелуя. Они были у неё необыкновенно розовые. Она мазала их какою-то особенной, сладкой, губной помадой, потому что знала, что я люблю сладкое, и хотела, чтоб я чаще целовался. Мне стало необыкновенно противно это выпячивание губ, я схватил кинжал, пырнул и успокоился. Потом я лёг спать и, выспавшись только, заметил, что, следовательно, это уже обратилось у меня в привычку: резать жён. И что я убил седьмую жену ещё тогда, когда убивал первую и приобретал дурную замашку. Тьфу, пакость!

И Позднышев, плюнув прямо на колени сидевшей против него даме, перевернулся на другой бок и захрапел.

В его вылинявшем зеленоватом сердце загорелась голубая любовь, и оттуда как пёстрые галки вылетели полосатые с крапинками сомнения. В его лохматой сизо-бурой голове розовые голуби свили себе голубое соломенное гнездо. Его душу словно какой-то маляр выкрасил в розовый цвет с разводами, и в этой душе появились голубоватая любовь, розовая надежда и желтоватые ещё мечты. Эта радуга, сиявшая в его душе, словно упиралась одним концом в красное сердце, а другим — в серый мозг, и нестерпимо жала, как сапоги жмут мозоли. Ему было тяжко, и он, несмотря на вечер, побежал погрузить своё разгорячённое тело в холодную воду, на ходу сбрасывая разноцветные принадлежности туалета. Он добежал до купальни и бултыхнулся в воду. Он был так разгорячён, что вода кругом даже закипела, а в противоположном углу раздался испуганный крик. Это была «она». Она только за две минуты перед ним вошла в воду, и он сгоряча не заметил её присутствия.

— Ах! — воскликнула она. — Что же теперь делать?!

— Я сейчас выйду! — сказал он.

— Вы с ума сошли! — воскликнула она. — Чтобы вы выходили из воды при мне?!

— В таком случае, выходите из воды вы первая!

— Да вы ещё больше с ума сошли. При вас?!

— Но, ведь, не можем мы мокнуть до самой смерти! Придёт зима, мы замёрзнем, придут ледоколы, вырубят нас и увидят в таком виде.

— Ах, какой стыд! — воскликнула она.

— Я могу вам предложить только одно: руку и сердце. Тогда и вы, и я можем выйти, так сказать, сухими из воды. У будущих мужа и жены секретов быть не может.

— Я согласна, — прошептала она.

И они подали друг другу посиневшие руки, в которых переливалась розовая кровь.

Прекрасной Заире давно уже снился этот красивый русский корреспондент. Ей нравилась его чёрная, надвое расчёсанная, борода и умный взгляд его синего черепахового пенсне.

«Как хорошо было бы поцеловать эти стёклышки!» — с чисто восточной ребячливостью думала она. Невыразимо прекрасная Заира каждый раз сидела у окна, когда невыразимо красивый корреспондент гулял по невыразимым Принцевым островам. Так сидела она и мечтала, как вдруг вскочила в страшном испуге. По улице сверкали только невыразимые красивого корреспондента. Толпа местных мальчишек, по восточному обычаю, провожала его, кидая в него кочерыжками. Все двери и окна были заперты. Спасения не было!

В невыразимом ужасе Заира открыла окно, корреспондент невыразимо быстро прыгнул в окно и показал мальчишкам нос. Он был в безопасности. У него кружилась голова и от того, что по ней колотили кочерыжками, и от близости этой опьяняющей восточной женщины.

— О, чем мне отблагодарить тебя? — воскликнул он, падая на колени. — Я красив, и это единственное моё достояние…

— Я давно люблю тебя! — отвечала Заира.

Она покрыла феской все шишки на его голове, дала ему в зубы душистое наргиле, заставила играть на зурне, а сама пустилась танцевать.

Он видел уже эти танцы Бен-Байи на французской выставке, но тогда приходилось платить за вход 20 копеек. Теперь они понравились ему ещё больше. Так он утопал в неге до самого вечера, а когда вечером Заира выпустила его из окна, сторож ударил его палкой.

Но это не огорчило русского корреспондента.

Он погладил ушибленное место и сказал:

— Это будет мне воспоминанием о Востоке, нравы которого я опишу.

1. ↑ исп.
2. ↑ Необходим источник цитаты
3. ↑ фр.
4. ↑ нем.

Книжный Клуб Книговек

Книга «Влас Дорошевич. Собрание сочинений в шести томах. Комплект из 6 книг» есть в наличии в интернет-магазине «Читай-город» по привлекательной цене.
Если вы находитесь в Москве, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Казани, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону или любом
другом регионе России, вы можете оформить заказ на книгу
Влас Дорошевич
«Влас Дорошевич. Собрание сочинений в шести томах. Комплект из 6 книг» и выбрать удобный способ его получения: самовывоз, доставка курьером или отправка
почтой. Чтобы покупать книги вам было ещё приятнее, мы регулярно проводим акции и конкурсы.

КОММЕНТАРИИ 1603

ВСЕ КОММЕНТАРИИ