В 1920 годы поливанов отправился в столицу японии изучать язык егэ

Задание 8

Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбца.

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ

• A) нарушение в построении предложения с причастным оборотом

• Б) нарушение видо-временной соотнесённости глагольных форм

• B) неправильное построение предложения с деепричастным оборотом

• Г) нарушение связи между подлежащим и сказуемым

• Д) неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом

ПРЕДЛОЖЕНИЯ

• 1) В 1920-е годы Е. Д. Поливанов отправился в столицу Японии изучать язык: Токио поразил его своей оригинальной восточной культурой и бережным отношением к народным традициям.

• 2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца.

• 3) Все, кто видел море лунными южными вечерами, часто вспоминает о нём.

• 4) По прошествии многих лет мне вспомнились слова Ф. М. Достоевского о том, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости.

• 5) Снег помогает дольше удерживаться свету, поэтому вопреки расхожего мнения зимние дни не кажутся слишком короткими, особенно если светит солнце.

• 6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце.

• 7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на самостоятельный ремонт машины.

• В древнерусском языке слово «дом», обозначавшее и хозяйство, и семью, было очень важным.

• 9) Поезд уже ушёл, оставив позади многолюдный перрон, и шум его едва слышался и замирал где-то вдали.

Запишите в таблицу выбранные цифры под соответствующими буквами.

Ответ: 26735

Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбца.

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ

A) нарушение в построении предложения с причастным оборотом

Б) нарушение видо-временной соотнесённости глагольных форм

B) неправильное построение предложения с деепричастным оборотом

Г) нарушение связи между подлежащим и сказуемым

Д) неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом

ПРЕДЛОЖЕНИЯ

1) В 1920-е годы Е. Д. Поливанов отправился в столицу Японии изучать язык: Токио поразил его своей оригинальной восточной культурой

и бережным отношением к народным традициям.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца.

3) Все, кто видел море лунными южными вечерами, часто вспоминает о нём.

4) По прошествии многих лет мне вспомнились слова Ф. М. Достоевского

о том, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости.

5) Снег помогает дольше удерживаться свету, поэтому вопреки расхожего мнения зимние дни не кажутся слишком короткими, особенно если светит солнце.

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце.

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на самостоятельный ремонт машины.

В древнерусском языке слово «дом», обозначавшее и хозяйство, и семью, было очень важным.

9) Поезд уже ушёл, оставив позади многолюдный перрон, и шум его едва слышался и замирал где-то вдали.

Запишите в таблицу выбранные цифры под соответствующими буквами.

Ответ: 26735

«Невозможное – возможно, а возможное – должно!»

– теоретик языкознания, ученый-востоковед, автор фундаментальных трудов по общему языкознанию, научных грамматик, словарей по русскому, японскому, китайскому, дунганскому, узбекскому, кыргызскому и другим языкам; профессор Петроградского и Среднеазиатского университетов, Киргизского педагогического института, научный сотрудник Киргизского института культурного строительства, консультант республиканского издательства.
Переехал в Киргизию из Самарканда по личному приглашению К. Тыныстанова в июне 1934 года. За небольшой срок, который Е.Д. Поливанов провел в республике, он сумел выполнить огромную работу, прежде всего как исследователь, переводчик эпоса «Манас». Написал несколько статей о принципах русского перевода эпоса, а также организовал и успешно провел одну из крупнейших экспедиций по изучению дунганского языка и этнографии дунган в Кыргызстане.
Сегодня последователями и почитателями его творчества обнаружены некоторые труды Евгения Дмитриевича. Они исследуются и публикуются. Изучать же его творческий и особенно жизненный путь приходится в основном по протоколам допросов «начальников» НКВД или кратким биографиям, написанным рукой самого Е.Д. Поливанова на бланках этих же протоколов. Краткая биография, изложенная Евгением Дмитриевичем в экстремальных условиях, поражает своей подробностью и точностью. 
Поливанов Евгений Дмитриевич родился в 1891 г. в г. Смоленске. Сын служащего – дворянина, образование: среднее – гимназия в г. Риге, высшее – в г. Ленинграде, в 1912 г. окончил университет и Восточную академию, в 1914 г. сдал экзамены на магистра.
Владеет языками: французским, немецким, английским, испанским, китайским, узбекским, кыргызским, туркменским, дунганским, таджикским, латинским, греческим, польским, сербским, татарским, эстонским, русским.
Самостоятельную жизнь начал с 1912 г.
Работал в 1912–1915 гг. при университете в Ленинграде, готовился к профессуре, в это же время преподавал в частной гимназии… и на курсах в г. Ленинграде. В 1915–1920 гг. – приват-доцент в университете, в то же время с мая 1917 г. – член кабинета военной части при Совете крестьянских депутатов в г. Ленинграде, с октября 1918 г. по декабрь 1919 г. – зав. восточным отделом информационного бюро при Совете Народных Комиссаров, одновременно по апрель 1921 г. – организатор китайской коммунистической секции при Ленинградском комитете партии и преподавал в школах при китайской и корейской коммунистических секциях. С апреля по сентябрь 1921 г. работал в Москве зав. восточным сектором КУТВ и помощником заведующего дальневосточным отделом ИККИ, с сентября 1921 г. по 1924 г. – в Ташкенте, профессор САГУ и заместитель председателя ученого совета Туркестанской Республики. Одновременно с 1923 г. – пом. зав. главлита. В 1924 г. четыре месяца в г. Москве – преподаватель восточного отделения Восточной академии. С конца 1924 г. по начало 1926 г. работал в Ташкенте в тех же должностях. В начале 1926 г. выехал в г. Владивосток, где работал профессором университета по сентябрь 1926 г. С сентября 1926 г. по октябрь 1929 г. в Москве – зав. секцией КУТВ, одновременно – председатель Ленинградского РАНИОН. С осени 1929 г. по осень 1931 г. – в Самарканде, в научно-исследовательском институте Узбекистана в качестве профессора. С осени 1931 г. по июль 1934 г. – в Ташкенте, в том же институте (который именовался тогда как Институт культурного строительства, а затем Институт языка и литературы). С июня 1934 г. – во Фрунзе, в научно-исследовательском институте, в то же время – профессор педагогического института (периодически) и консультант Госиздата.
Бывал за границей – в Японии в 1915 и 1916 гг. в каникулярное время в научных командировках, в эти же годы бывал в Маньчжурии (Китай) и Корее.

Исторический портрет лингвиста Е.Д. Поливанова (1)

Уже при жизни он стал всемирно известным ученым, признанным лидером нового направления в лингвистике. Его труды переводились на иностранные языки, особенно ценились и переводились в Японии. В то же время в родном отечестве делалось все возможное, чтобы замолчать его исследования. Опубликованные научные труды были изъяты из обращения, а неопубликованные рукописи и сейчас находятся за «семью печатями» в секретных фондах недосягаемых архивов. И хотя в последнее время стали появляться статьи и книги о жизненном и творческом пути Е.Д. Поливанова, организуются конференции, посвященные его памяти, изданы избранные произведения, имя его все еще не заняло достойного места в исторической науке. В Кыргызстане, где проходили последние три года жизни и научные исследования выдающегося лингвиста современности, где им написаны труды по дунганскому и кыргызскому языкознанию, по манасоведению, пока что не создано серьезных публикаций о Е.Д. Поливанове, не собраны и не изданы последние его исследования, память о его пребывании в республике не увековечена мемориально.
Институтом истории Академии наук Кыргызстана из Самаркандского областного государственного архива получена «Ведомственная анкета Наркомпроса Уз. ССР» Евгения Дмитриевича Поливанова. Анкета из 46 пунктов, заполнена лично Е.Д. Поливановым с подробными ответами на большинство вопросов.  Она отражает основные вехи жизни, причем упор делается не на научно-педагогическую, а на общественно-политическую деятельность. Евгений Дмитриевич даже слегка мистифицирует свою биографию. Так, в графе «год, месяц, число рождения» он выводит: «28 февр. 1892 г.». Хотя, судя по архивной справке, он родился в 1891 г. (именно эта дата была известна всем ученым, исследователям жизненного пути и творчества Поливанова). В другой – из Ташкентского архива – он упорно повторяет 1892 г. Ясно, что это не ошибка ученого, а склонность к сознательной ироничности. Примеры такого рода встречаются неоднократно.
Сохраняя особенности стиля изложения Евгения Дмитриевича, приводим «Краткую биографию» анкеты, в которой он сообщает: «Сын железнодорожника и матери-писательницы, участницы освободительного движения (о ней – в «Историческом вестнике» за 1910 год). По окончании гимназии поступил в университет и одновременно в Восточную академию (окончил их в 1911–1912 гг.). Получил предложение остаться в университете для подготовления к профессуре по кафедрам: 1) русской литературы: 2) сравнительного языкознания; 3) тибетского языка. Избрал сравнительное языкознание, в 1914 году закончил магистерский экзамен и с 1915 года стал приват-доцентом (по японскому языку, а затем по сравнительному языкознанию). В 1917 г. принимал участие в политработе еще до Октябрьской революции (в Совете крестьянских депутатов, где в бюро печати был одним из двух всего имевшихся там интернационалистов), печатался в «Новой жизни» Горького, с Октябрьской революции (с самого первого дня ее) стал на работу Советской власти. Среди всего состава профессуры Петербургского университета стали на сторону Советской власти только двое: проф. Рейснер и я. С тех пор работаю по специальности и в разных должностях на практической работе».
В графе «Научные труды, какие и год их издания» Е.Д. Поливанов записал: «Свыше ста научных работ (из них свыше 20 научных изданий) 1913–1931». В графе «Какими языками владеете?» скромно ответил: «французским, японским, китайским, узбекским, английским и некоторыми другими». На самом деле ученый был полиглотом, поскольку в другой анкете писал о том, что владеет 16 языками (а лингвистически еще двумя десятками). Все это, разумеется, не мистификация.
Обратим внимание еще на один пункт анкеты: «Перерывы в Вашей работе и причины их», ученый ответил: «Конец 1917 года и начало 1918 года ввиду исполнения обязанностей наркома (зам. наркома)». Ответ на вопрос, поставленный в графе, сыграл роковую роль в судьбе Е.Д. Поливанова. Дело в том, что по рекомендации М.С. Урицкого ученый в ноябре 1917 г. был принят в Наркомат иностранных дел, где вскоре стал заместителем наркома по Востоку. Народным комиссаром иностранных дел молодой советской республики в это время был Л.Д. Троцкий (будущий главный враг И. Сталина). В 1931 г., когда заполнялась анкета, о связи с Л. Троцким, даже служебной, упоминать было крайне опасно.
В это время, выполняя непосредственное задание В.И. Ленина по опубликованию тайных договоров царского правительства, ввиду владения восточными языками Е.Д. Поливанов принимал активное участие и в других практических делах. Известна, например, телеграмма, отправленная за подписью Поливанова из Петрограда в Бухару, датированная 21 февраля 1918 года: «Прежде всего требуем публичного признания власти Совета Народных Комиссаров. Отвечайте немедленно» (2).
В 1918–1920 гг. Е.Д. Поливанов активно работает в Коминтерне, одно время он занимал даже должность заведующего восточным отделом. В 1919 г. он вступает в партию большевиков (в анкете даже указан номер его партийного билета – 360054). Но, как он отмечает сам, «выбыл с правом обратного поступления ввиду отъезда на Дальний Восток в 1926 году». В те времена, очевидно, существовало правило: на время загранкомандировки член партии временно выбывает из ее рядов. В. Ларцев, однако, приводит сообщение (со ссылкой на архив АН СССР – ф. 677, оп. 6, д. 224, л.311 об.), что в 1935 г. Поливанов был принят кандидатом в члены ВКП(б). Это был уже фрунзенский период жизни ученого, однако ни в партийных архивах, ни в фондах Киробкома, ни в фондах Фрунзенского горкома партии документов, связанных с партийностью Евгения Дмитриевича, обнаружить не удалось. Не отмечено и присутствие Е.Д. Поливанова на партийных собраниях Института кыргызского языка и письменности, где он в тот период работал.
Но обратимся к научному «багажу», с которым прибыл Евгений Дмитриевич летом 1934 г. в Кыргызстан, и попытаемся определить, каков его научный вклад в лингвистику?
Профессор Е.Д. Поливанов уже в 20-е гг. – автор целого ряда основополагающих трудов, занимал ведущее место среди ученых, занимающихся проблемами сравнительного языкознания, являлся признанным лингвистом-востоковедом… до тех пор, пока не выступил с ревизией яфетической теории «нового учения о языках» Н.Я. Марра. Выступив 4 февраля 1929 г. в Коммунистической академии с докладом «Проблема марксистского языкознания и яфетическая теория», Е.Д. Поливанов оказался в оппозиции к официальному марровскому языкознанию, которое поддерживали А.В. Луначарский и многие представители власти.
Единственным, кто поддержал Е.Д. Поливанова в дискуссии по его докладу против марризма в Коммунистической академии, был Г.А. Ильинский, главные творческие интересы которого находились в области сравнительного изучения славянских языков и издания памятников: старославянских, среднеболгарских и сербских. «Красный профессор» Поливанов и «старорежимный» Ильинский различались возрастом, специализацией, научными и политическими взглядами и едва знали друг друга. Объединяло их лишь беспокойство за науку, позднее они сблизятся трагической судьбой. Не упомянув о позитивной части поливановского выступления с программой построения марксистской лингвистики, Г.А. Ильинский остановился на критике Марра: «Яфетическая теория не только не представляет никакого научного завоевания, не только не заключает в себе никаких новых достижений, но она представляет собой рецидив, возвращение к той младенческой эпохе языкознания, когда, по счастливому заявлению Вольтера, согласные значили мало, а гласные совсем ничего» [см. Поливанов Е.Д. Избранные работы. Труды по восточному и общему языкознанию. – М., 1991. – С. 581]. Фрагменты выступления Г.А. Ильинского напечатаны в комментариях к первому изданию доклада Е.Д. Поливанова в Коммунистической академии. В начале 20-х гг., когда сущность марризма еще не была вполне ясна, живший в Саратове Г.А. Ильинский сотрудничал (как и Е.Д. Поливанов в те же годы) с марровским Яфетическим институтом [см. Мещанинов И.И. Предисловие. – Язык и мышление. – Вып. XI. Л., 1948. – С. 7]. Но теперь ученый не мог молчать.
Следует заметить, что список выступавших в дискуссии по докладу Е.Д. Поливанова готовился заранее. Включение в него Г.А. Ильинского на фоне 17 выступлений в пользу Марра явно имело целью обвинить докладчика в союзе с учеными старой школы против «марксистов», а также дискредитировать и его защитника Е.Д. Поливанова. После этого выступления Г.А. Ильинскому работалось тяжело. Его труды представлялись в лучшем случае неактуальными, а то и вредными. О дальнейшей судьбе Г.А. Ильинского можно прочесть в книге Ф.Д. Ашнина, В.М. Алпатова «Дело славистов: 30-е годы». – М., 1994.
После дискуссии, которая превратилась в шельмование, Е.Д. Поливанов фактически был отстранен от активной научной деятельности, его перестали публиковать в центре, и он вынужден был уехать в Среднюю Азию – сначала в Самарканд, а затем в Ташкент. Здесь он много и упорно работает над письменностью и грамматикой языков коренных народов Средней Азии, продолжает заниматься общетеоретическими проблемами языкознания, основными способами образования языков, их интеграции и интерференции, фонетической эволюцией и… с большим трудом печатается. Современные лингвисты считают, что если бы идеи Е.Д. Поливанова были признаны своевременно, то современное сравнительное языкознание в своем развитии ушло бы далеко вперед. Его идеи были сразу признаны за рубежом, развиты и на родину возвратились гораздо позднее через… иностранную науку.
Уже в начале 30-х гг. вокруг Е.Д. Поливанова сложилась такая грозная атмосфера, что государственные издательства (а других просто не было) опасались публиковать работы «антимарксистского» профессора, вокруг него начали плестись интриги. Общая невыносимая атмосфера усугубилась обострившейся болезнью. Для того чтобы как-то заглушить физические и духовные страдания, он все чаще прибегает к морфию. С годами недуг стал необратимым и в свое время, возможно, стал одним из поводов расправы над ученым.
Известный кыргызский организатор науки, лингвист и тюрколог, поэт и ученый, Касым Тыныстанов, прибывший в Ташкент в это время, не мог оставить без внимания судьбу выдающегося ученого и приглашает его в Кыргызстан. Приказом по Институту культурного строительства от 21 июля 1934 г. профессор Е.Д. Поливанов зачисляется «научным сотрудником института в должности действительного члена по дунганскому сектору…».
Некоторое время он продолжает совмещать научно-педагогическую деятельность в Кыргызстане и Узбекистане. В г. Фрунзе Евгений Дмитриевич с женой Бригиттой Альфредовной Нирк (эстонкой по национальности) поселился вначале в гостинице, а затем в однокомнатной квартире дома № 32 по ул. Дзержинского, ныне проспект Эркиндик – самый элитный в центре столицы республики.
По воспоминаниям современников, Евгений Дмитриевич был худощавым, без левой руки. По некоторым данным, потерял руку в молодости при неосторожной посадке на трамвай; по другим – будучи гимназистом, он на пари положил руку под колесо поезда – еще один пример мистификации, к которой любил иногда прибегать Е.Д. Поливанов.
И сегодня некоторые наши современники могут рассказать удивительные истории, большие и малые о Е.Д. Поливанове. В частности, член-корреспондент Национальной академии наук Арон Абрамович Брудный любезно предоставил возможность опубликовать свои воспоминания: «Евгений Дмитриевич Поливанов был личностью поистине легендарной: иными словами, о нем ходили легенды. Рассказывали, что, читая во Фрунзе лекцию, он привел латинскую пословицу, увлекся и затем еще долго говорил по-латыни, иногда комментируя, что сейчас он говорит на средневековой «варварской» латыни, а вот сейчас – на классической латыни, причем понимал его только один среди сидевших в зале – мой учитель латинского языка Николай Николаевич Ивановский. Или такой рассказ: в Самарканде, уже во второй половине ХХ века проходит симпозиум и возникает дискуссия: насколько хорошо владел Е.Д. Поливанов разговорным узбекским (грамматику он знал блестяще, это признавали все). Обратились к почтенному узбеку, знавшему Евгения Дмитриевича: «Как говорил Поливанов по-узбекски?». Старик встал и спокойно ответил: «Лучше меня».
Академик И. Батманов рассказывал мне такую историю. Он зашел к Евгению Дмитриевичу: дело было вечером, и у того блестели глаза, что означало, что он принял известный фармакологический препарат. Ученые вышли во двор, обсуждая, есть ли «рациональное зерно» в учении академика Марра (что Поливанов решительно отрицал). Батманова укусил комар. Поливанов с полным спокойствием протянул руку – комар немедля сел на нее, стал сосать кровь – и мертвым свалился с его руки. Батманов был поражен. «Кровь» – в виде пояснения сказал Поливанов и продолжал беседу о семантике.
Это легенды, но в нашей семье имя ученого упоминалось с глубоким уважением.
Мой отец знал Евгения Дмитриевича Поливанова и отзывался о нем очень высоко. Он говорил, что Евгений Дмитриевич был живым примером того, что личная честность и научная принципиальность – это ветви одного ствола («как рогатка», объяснил он мне). Выдающийся ученый Виктор Борисович Шкловский, с которым я имел честь быть знакомым, Е.Д. Поливанова знал очень близко и ценил его талант. В.Б. Шкловский рассказал мне, что герой романа В. Каверина «Вечера на Васильевском острове» Драгоманов буквально «срисован» с Поливанова, и этот образ странного, исключительно одаренного человека займет свое место не только в истории литературы, но и в работах биографического характера».
Основная его работа в Институте культурного строительства, вскоре переименованном в Институт кыргызского языка и письменности, кыргызский и дунганский языки, составление учебников, словарей, изучение и перевод на русский язык эпоса «Манас». Но приходилось по совместительству в пединституте преподавать даже… политэкономию. Ученый владел многими языками, быстро мог освоить тот, которым еще не владел; имел обширный круг знакомых среди научной и творческой интеллигенции; увлекательно читал лекции.
Для Кыргызстана, только что вступившего в полосу культурного развития, Е.Д. Поливанов, привлекающий к себе людей огромной эрудицией, ораторским красноречием и каким-то особым внутренним, непередаваемым обаянием, был поистине драгоценной находкой.
Для составления учебника дунганского языка Е.Д. Поливанову необходимы были экспедиции, в которых он смог бы черпать материал. По разным причинам они откладывались, и тогда Евгений Дмитриевич вместе с поэтом Ясыром Шиваза переводит на дунганский язык «Интернационал», заявляет серию научных работ в исследовательский план института, а 28 декабря 1935 г. выступает с большим докладом на манасоведческой конференции в г. Фрунзе.
Только 23 июня 1936 г. Е.Д. Поливанов вместе с молодым научным сотрудником Ян-Шан-Сином отправились в лингвистическую экспедицию, но… согласно жестко расписанному и утвержденному маршруту: в села Александровка, Ырдык, в город Пржевальск и село Каракунуз (Казахской ССР). Как вспоминал Ян-Шан-Син, профессор Е.Д. Поливанов, чтобы скрасить дорогу на тарантасе, обладая феноменальной памятью, наизусть читал «Илиаду» и «Одиссею» на греческом языке несколько часов подряд. В это время он занимался переводом эпоса «Манас», и в пути он также декламировал сотню строф.
Об условиях работы экспедиции свидетельствует распоряжение по институту:
«Начальнику дунганской экспедиции профессору Поливанову.
1.Категорически предлагается следовать по маршруту экспедиции и исключительно с Яншансином. Ваши самостоятельные выезды (без Яншансина) дезорганизуют работу экспедиции.
2.Изменения маршрута (Каракунуз – Каракол) будем рассматривать как нарушение плана работы института, а дорожные расходы и суточные во время уклонения от общего маршрута будем списывать на Ваш счет.
3.Предлагаю из каждого телеграфного пункта сообщать в институт о времени выезда и въезда с указанием общего состояния работы.
4.Работы экспедиции должны быть закончены до 10 августа.
Зам. директора института И. Батманов».
Несмотря на жесткие ограничения, экспедиция состоялась. Евгений Дмитриевич в отчете отметил: «Только благодаря ценным качествам своего сотрудника тов. Яншансина, которого я искренне считаю отличным товарищем по работе, экспедиция смогла сделать то, что она сделала, и в общем удовлетворить тем требованиям, которые ей ставились: в результате экспедиции нами 1) установлен диалектологический состав дунганских наречий на территории сел… 2) сделаны фонетические и морфологические описания дунганских наречий, в том числе доселе мне неизвестного шаньсийского наречия».
В рукописных фондах Института кыргызского языка и литературы сохранились две работы и «Отчет о дунганской лингвистической экспедиции», написанный Е.Д. Поливановым 15 августа 1936 г. В фондах института имеются еще четыре рукописные тетрадки (в свое время их было не менее восьми) по кыргызскому языкознанию, написанные рукой Евгения Дмитриевича и «узнанные» Е.Н. Криницкой, когда-то перепечатывающей его работы.
Более подробно о пока неизученных работах Е.Д. Поливанова и о судьбе когда-то молодой машинистки Жени Криницкой, сосланной в Киргизию жены «врага народа», можно подробнее узнать из исследований академика Национальной академии наук, профессора В.М. Плоских.
В 1935 г. в газете «Советская Киргизия» и в 1936 г. в журнале «Литературный Узбекистан» были опубликованы подстрочные переводы фрагментов эпоса «Манас», выполненные Е.Д. Поливановым. По мнению И.А. Батманова, их можно считать первым подлинно научным переводом с обширными (если не сказать исчерпывающими) комментариями.
Сам Е.Д. Поливанов писал: «Манас» бесспорно занимает первое место среди памятников устно-литературного творчества турецких народов как по художественному, так и по научному своему значению (в качестве ценнейшего объекта литературного исследования). А по своему объему этот колоссальный эпос, в несколько раз превосходящий «Илиаду», должен занять и мировое первенство как самый длинный (и представляющий собою вместе с тем единое сюжетное построение) эпос из всех известных нам народных эпосов других национальностей».
Надо сказать, что ученого никак не удовлетворяла та неорганизованность, которая сопутствовала коллективному переводу эпоса «Манас» на русский язык. Он неоднократно обращался к руководству республики с предложениями о необходимости организации всей работы на научной основе, с использованием всех необходимых и имеющихся в то время в республике возможностей. Но «Манас» в 1936 г. на русском языке так и не был издан.
Небезынтересны и сегодня, причем не только для специалистов, занимающихся этой проблемой, рассуждения ученого о проблемах истории кыргызского языка и этногенеза кыргызского народа. Е.Д. Поливанов поддерживал гипотезу енисейского происхождения кыргызов, связывая с ним отсутствие в Средней Азии другого тюркского языка, близкого кыргызскому. В то же время он говорит о многочисленных этнических компонентах кыргызской народности – как миграционных, так и местных тянь-шаньских. При этом ученый подчеркивал: «смешение вполне различных народностей – в отдельных частностях процесс этот (а значит, и история киргизов) остается еще далеко не освещенным и содержит в себе много спорных для современного востоковедения моментов».
Этот тезис большого ученого сохраняет свое научное значение и для современного кыргызоведения, ибо процесс этногенеза кыргызского народа окончательно еще не выявлен, и в современной науке противоборствуют несколько гипотез.
Е.Д. Поливанов стоял у истоков реформы национальных языков Средней Азии, а вместе со своим коллегой и другом К. Тыныстановым – у истоков реформы кыргызского языка. Он целиком поддерживает классификацию кыргызского языка по четырем диалектам, установленную, как утверждал Е.Д. Поливанов, «выдающимся местным исследователем К. Тыныстановым», – юга Кыргызстана, долины Таласа, Чуйской долины, восточной части Северного Кыргызстана.
Следует отметить, что Евгений Дмитриевич очень высоко ценил лингвистические способности своего коллеги. В одной из рукописных тетрадей ученого читаем: «Исследовательская работа Тыныстанова заслуживает безусловного внимания, так как в ней он вполне самостоятельно подошел к той проблеме морфонологии (т.е. дисциплины, изучающей соотношения и взаимные причинные зависимости фонологической и морфологической систем языка), которая лишь в последние годы… стала разрабатываться западноевропейскими лингвистами». Касыму Тыныстанову, одному из выдающихся первых кыргызских ученых, лингвистов, литераторов и поэтов, в 1936 г. присваивается звание профессора. В этот год только два ученых, глубоко уважающих и поддерживающих друг друга, – Е.Д. Поливанов и К. Тыныстанов удостоены были этого высокого звания.
Путевку в профессоры талантливому кыргызскому ученому К. Тыныстанову также дал Е.Д. Поливанов. Приведем часть его отзыва о научных записках Тыныстанова:
«… считаю нужным указать, что:
1.Тов. Тыныстанов, без сомнения, занимает первое место среди языковедов, занимающихся вопросами националов Киргизии.
2.Начав с задания лексикологического характера, тов. Тыныстанов самостоятельно изобрел оригинальный способ (и технический прибор) для исчерпывающего обследования словарного запаса в индивидуальном языковом мышлении (изобретение это может иметь большое теоретическое и прикладное значение).
3.Работа над словарем привела тов. Тыныстанова к вопросам так называемой «морфонологии»…
4.В области языкового строительства Киргизии в деле преподавания киргизского языка тов. Тыныстанов играл и продолжает играть важнейшую роль.
Ввиду вышеизложенного я считаю, что, несмотря на необходимость пополнить свою подготовку чтением европейской лингвистической литературы, тов. Тыныстанов заслуживает звания профессора по своей специальности. Профессор Поливанов. 10.04.35 г.».
Учеником Е.Д. Поливанова был и К.К. Юдахин, создавший уникальнейший Русско-кыргызский и Кыргызско-русский словари. Очевидно, Е.Д. Поливанов помогал в этой многотрудной работе К. Юдахину. Своим учителем считал Е.Д. Поливанова в те времена молодой кыргызский ученый, а впоследствии крупнейший манасовед Х. Карасаев. Дунганский ученый Ян-Шан-Син до конца жизни помнил экспедицию в дунганские села со своим знаменитым учителем Е.Д. Поливановым. Оказал он большое влияние и на воспитание первых фольклористов Т. Байджиева и З. Бектенова.
Обстановка в институте, да и во всей стране, была непростой. Самое тяжкое заключалось в том, что обоим профессорам приходилось постоянно «оправдывать» свои научные изыскания, которые не вписывались в общеидеологические установки. От К. Тыныстанова неоднократно требовалось «признание» идеологических ошибок, которые он якобы допускал в своих творениях. Продолжал оставаться «под колпаком» и Е.Д. Поливанов. Их постоянно шельмовали, хотя в тематическом плане научно-исследовательских работ института на 1936–1937 гг. их труды по лингвистике значились как основополагающие.
В это же время Е.Д. Поливанов приступил к составлению картотеки кыргызско-русского словаря, научному описанию дунганского языка, готовил очерк истории дунганского письма, исследовал поэтику и принципы русского перевода кыргызского эпоса «Манас», намечал большие научные планы. Ученый активен и в общественной жизни: он ставит вопрос о создании дунганского театра, организации пушкинского юбилея и др. Предпринимает попытку выехать на международный лингвистический конгресс в Данию. В конце июля (или начале августа), находясь в экспедиции, он направляет письмо секретарю обкома партии Белоцкому: «… я получил письмо из Дании от секретаря Комитета по созыву IV Международного лингвистического конгресса с официальным предложением участвовать в этом конгрессе (от 27.VIII. до 4.IX. в Копенгагене, в Дании).
Прошу разрешить вопрос: уместно ли мне выехать на этот конгресс?..». Далее ученый обосновывает (секретарю обкома?!) необходимость своего участия в конгрессе, поскольку его доклады высылались ранее, печатались на французском языке и «теперь же есть важный теоретический вопрос, в котором важно было бы отстоять марксистскую линию историко-лингвистического исследования…». И несмотря на «марксистскую линию», резолюция–отписка: «Это дело не обкома, а Центрального правительства – кому ездить на заграничные конгрессы». В Данию на конгресс Е.Д. Поливанов так и не поехал.
Наступил 1937 год. Ни одна из научных работ ученого в этот год не была издана. Не увидели свет и непревзойденные лингвистические труды К. Тыныстанова. Не пришлось друзьям и коллегам тем летом побывать в лингвистических экспедициях. Оба профессора 1 августа 1937 г. были арестованы. А 3 августа появляется приказ по институту: «§ 1. К. Тыныстанова как неоправдавшего доверия и на протяжении ряда лет не дававшего научной продукции институту с работы 1 августа сего года снять.
§ 2. Е.Д. Поливанова как неоправдавшего доверия и срывавшего выполнение производственного плана сего числа с работы снять».
Тем же приказом из обращения были изъяты сборники трудов института – «Вопросы орфографии киргизского языка», «Вопросы орфографии дунганского языка» и работа И. Батманова «Части речи в киргизском языке», изданная под редакцией Поливанова. Из набора была изъята работа Е.Д. Поливанова «Принципы терминологии дунганского языка». Работу Ян-Шан-Сина «Ганьсуйский и шансийский диалекты», находящуюся в стадии набора, решено было приостановить до пересмотра.
Е.Д. Поливанов был арестован по распоряжению из Москвы, переданному телеграммой через Алма-Ату наркому внутренних дел Киргизской ССР Четвертакову 30 июля 1937 г.: «Основание телеграммы товарища Фриновского арестуйте и направьте спецконвоем Москву третий отдел востоковеда Поливанова Евгения бывшего 1917 году заместителем Троцкого. Наркоминдела Турбина работающего научной работе Киргизии. Задин».
Арестован был Е.Д. Поливанов 1 августа 1937 г., на квартире предварительно провели обыск, но протокол составили лишь на следующий день. Имущество и обстановка в квартире были настолько скудны, что опись в протоколе состояла буквально из нескольких строк: «Изъято для представления в УНКВД следующее: разной переписки, книги, письма в одном рюкзаке, паспорт за № АЖ 118431».
Первый допрос ученого был произведен 4 августа в г. Фрунзе, и по неизвестным причинам протокол оказался в деле жены Евгения Дмитриевича – Бригитты Альфредовны. Протокол допроса – фактически краткая биография ученого.
Арестованного Е.Д. Поливанова перевозят в Москву и устраивают допрос с «пристрастием». Сохранилось заявление Евгения Дмитриевича от 1 октября 1937 г. «начальству следователей, ведших допросы»: «Я обвиняюсь в шпионаже в пользу Японии по ст. 58-1а. Прошу о прекращении тяжелых приемов допроса (физического насилия), так как эти приемы заставляют меня лгать. Добавлю, что я близок к сумасшествию».
То же Е.Д. Поливанов повторил во время суда 25 января 1938 г., добавив, что работал всегда честно и шпионом никогда не был. И все-таки обвинительное заключение от 31 октября 1937 года по делу Е.Д. Поливанова звучало так: «Виновным себя признал…
1. В 1916 г. японским разведчиком Яманаси был завербован в японскую разведку.
2. По заданию японцев поступил в царскую разведку.
3. После Октябрьской революции занимал пост замнаркоминдела (наркомом был Троцкий), сообщая японцам о всей деятельности Наркоминдела.
4. Проводил определенную шпионскую и террористическую работу по заданию японской разведки.
5. Находясь на работе в Средней Азии, передавал японцам по этому вопросу свои развернутые соображения, т.е. обвиняется в преступлениях ст. 58’а УК РСФСР.
Вследствие изложенного Поливанов Е.Д. подлежит преданию суду Военной коллегии Верховного суда СССР с применением закона от 1.XII.1934 г.».
Жена Евгения Дмитриевича Бригитта Альфредовна долгое время ничего не знала о судьбе мужа. После безрезультатных хлопот во Фрунзе выезжает в Ташкент, предполагая, что его туда переправили, и пишет письма в Москву.
Черновик одного из писем на имя прокурора СССР Вышинского от января 1938 года в следственном деле Б.А. Поливановой в архиве КГБ Кыргызстана обнаружил академик В.М. Плоских. Ему разрешено было сфотографировать это письмо. А автору этих строк довелось буквально трясущимися от волнения руками перепечатывать на машинке с трудом читаемые из-за слез слова, разъединенные порывами черновика. Трудно передать, какой неподдельной болью друга и соратника, беспокоящегося за судьбу великого ученого, отдает все содержание письма. Сердце холодеет, когда думаешь об отчаянии и безысходности этой героической женщины в те страшные годы репрессий, когда царил полный беспредел.
Письмо очень плохо сохранилось, отдельные слова читаются с трудом, имеются пропуски. Совершенно очевидно, что Бригитта Альфредовна находилась в состоянии тяжелейшего морального кризиса все эти трагические шесть месяцев после ареста Е.Д. Поливанова. Приведем некоторые выдержки из этого письма: «Глубокоуважаемый товарищ! Шесть месяцев я терпеливо ждала каких-нибудь результатов – и только теперь, когда я убеждаюсь, что мне без Вашей помощи не обойтись, я решаюсь отнять у Вас частицу Вашего времени и просить Вашего любезного внимания к моему делу.
Я – жена профессора Евгения Дмитриевича, хорошо известного в лингвистической науке и своими открытиями в области лингвистики, и своей бесконечной работоспособностью, и преданностью науке…
Арест был неожиданным и сильным ударом (…) для мужа, ибо все окружающие лица (…) знали, что мой муж был совершенно (…). Кроме того, он уже 27 лет подряд (…был? … [тяжело болен?]…».
Далее на обороте страницы:
«Примерно в середине августа, придя в НКВД г. Фрунзе, я узнаю от коменданта, который, возвращая мне часть взятых при обыске вещей, сказал, что мужа моего нет во Фрунзе, что он переведен. Но никакими способами я не могла узнать о его местонахождении. Следователь Маргайтис, ведший дело, меня упорно не желал принять после перевода мужа, а заявление начальнику управления НКВД с моей просьбой указать мне место нахождения моего мужа оставалось без ответа.
Муж мой, взятый в летних брюках и рубашке, в таком виде и пропал неизвестно куда. Напрасно прождав (полтора…?) месяца, я выехала из Фрунзе в Ташкент в надежде…».
Второй лист, видимо, продолжение и окончание письма, лучше сохранился: «Я снова послала запрос во Фрунзе, к тому же следователю Маргайтису и, кроме того, просьбу наркому внутренних дел Киргизии тов. Лоцманову – сообщить мне, где находится мой муж, куда он мог бесследно исчезнуть?.. Скоро уже 1 ½ месяца, как я отправила упомянутые запросы во Фрунзе, но ответа нет до сих пор ни от тов. Маргайтиса, ни от т. Лоцманова. Я просто в отчаянии, я не знаю, куда мне еще обратиться.
И вот теперь опять во мне загорелась искра надежды – я знаю, что Вы, тов. Вышинский, не оставите без ответа отчаявшегося человека. Я прошу Вас посоветовать мне – как узнать мне судьбу мужа? Я прошу Вас дать распоряжение соответствующим органам о том, чтобы они известили меня о судьбе моего мужа. Может быть, он в Москве? Кончено ли следствие, был ли суд и в чем его обвиняют? Обо всем этом прошу Вас помочь мне узнать…
Простите за беспокойство, за отнятое у Вас время.
глубоким уважением Б. Поливанова.
Мой адрес: Ташкент, гл. почтамт, до востребования. Б. Поливановой.
Домашний адрес: Ташкент, Сенная площадь, коллектив № 8, дом 83».
Разумеется, никакого ответа от Вышинского не последовало. Возможно, он не дошел до нее. А вот домашним адресом воспользовались работники НКВД для ареста Бригитты Альфредовны 10 апреля 1938 г.
Постановлением тройки НКВД от 13 ноября 1938 г. она была обвинена в том, что «являлась агентом польской разведки, собирала шпионские сведения и дискредитировала карательную политику Сов. власти. Поливанова Бригитта Альфредовна приговорена к исправтрудлагерю на десять лет».
По некоторым отрывочным данным, Б.А. Поливанова о

Е. Д. Поливанов

(1891-1938) Не только среди российских, но и среди лингвистов всего мира трудно найти столь яркого и необычного человека, каким был Евгений
Дмитриевич Поливанов (1891-1938) . Он родился в Смоленске, окончил Петербургский университет и был учеником Ивана Александровича Бодуэна де
Куртенэ. От учителя он воспринял многие идеи, в частности психологический подход к фонологии. Одну из идей своего учителя — идею о равноправии всех
языков — он в советское время пытался осуществить на практике. Одновременно Е. Д. Поливанов окончил ещё одно учебное заведение — Восточную
практическую академию по японскому разряду — и начал свою лингвистическую деятельность как японист.
Судьба учёного была трагической. Дворянин по происхождению, он всем сердцем принял Октябрь 1917 года. С этого же года — заведующий отделом
стран Востока в Народном комиссариате иностранных дел, с 19 года — член КПСС, профессор Петроградского университета, с 21 года — сотрудник
Коминтерна. Работал в разных университетах России, Узбекистана, Киргизии.
Революционер, организатор партизанского отряда красных китайцев во время Гражданской войны; дипломат, автор первоначального варианта
Брестского мира;просветитель, один из основателей первого в Средней Азии университета; создатель алфавитов для бесписьменных народов; полиглот,
который знал десятки языков (он переводил Гёте с немецкого на узбекский и разъяснил японским учёным сущность ударения в их языке) , — многое было в
жизни этого удивительного человека. О Поливанове ходили разнообразные легенды, нередко созданные им самим. Говорили, что он мог всего лишь за
несколько часов написать целый научный труд, что он поднимался на занятия со студентами по водосточной трубе, что во время его скитаний по Средней
Азии на него напали бандиты: одного он убил, других обратил в бегство, хотя у него с юности не было кисти левой руки…
Друг Поливанова писатель и литературовед Виктор Борисович Шкловский писал спустя почти полвека после его гибели: «Поливанов был обычным
гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком. » В каждой работе, даже посвящённой частному вопросу, учёный решал общие теоретические
проблемы. Изучая самые разные языки, Поливанов прежде всего имел в виду человеческий язык вообще. Он стремился построить теорию языка, используя как
можно больше материала. Этот подход отразился в его книге «Введение в языкознание для востоковедных вузов», совместившей в себе учебник и
теоретический труд. Сохранилась только первая её часть, типографский набор второй был рассыпан, а сама рукопись пропала. Также им была написана
«Грамматика современного китайского языка», «Грамматика японского разговорного языка», «Русская грамматика в сопоставлении с узбекским языком», «Опыт
частной методики преподавания русского языка» и др.
Е. Д. Поливанов никогда не соглашался ни с ограничением лингвистики проблемами «языка в самом себе и для себя», ни с отказом от исследований
истории языка. Он не только активно занимался историей языков, но и пытался решить вопрос, который оказался не под силу языкознанию 19 столетия:
почему происходят изменения в языке? Он считал, что главная причина — энергии>>, а влияние политических и экономических причин может быть лишь косвенным, хотя некоторые другие советские учёные доказывали обратное.
Поливанов поставил ещё один вопрос, связанный с развитием языков, на который не дала ответа даже современная наука. Вслед за Бодуэном де
Куртенэ он писал о том, что языкознание изучает либо прошлое, либо настоящее языков, но необходимо исследовать ещё и языковое будущее. Он считал, что
лингвист должен владеть «прогнозом языкового будущего», выявляя в истории языков закономерности развития, надо уметь предсказывать их дальнейшее
действие. Однажды молодой лингвист спросил Поливанова о том, какой характер имело ударение в классической латыни. Учёный ответил, что оно было
очень похожим на ударение, которое будет в японском литературном языке примерно через два столетия.
Е. Д. Поливанов стремился создать общую теорию языкового развития, которая объясняла бы, почему те или иные языки развивались именно таким
образом. Эту теорию он называл лингвистической историологией. Однако создать её учёный не успел.
Поливанов был одним из основателей социолингвистики, которую рассматривал как основу для построения общества будущего. Приверженность этой
идее во многом определила его жизнь и её трагическое завершение.
С начала 30-х годов оказался в изоляции. Его работы не публиковали ни в Москве, ни в Ленинграде, в августе 1937 года был арестован и в 1938 году
расстрелян в подвалах Лубянки.

Евгений Дмитриевич Поливанов (28 февраля (12 марта) 1891, Смоленск — 25 января 1938, Московская область) — русский и советский лингвист, востоковед и литературовед. Один из основателей ОПОЯЗа, участник Гражданской войны, в конце 1917 — начале 1918 годов — заведующий Восточным отделом Наркомата иностранных дел РСФСР и один из двух заместителей Л. Д. Троцкого, сотрудник Коминтерна, профессор ряда университетов, активный критик марризма. Один из основоположников советской социолингвистики и исторической фонологии, создатель оригинальной теории языковой эволюции, автор множества работ по языкам Востока (в частности, создатель используемой ныне русской транскрипции для японского языка) и Средней Азии, разработчик методик обучения русскому языку нерусских, участник языкового строительства.

Прикладные начала в языковедении для Е. Д. Поливанова являлись необходимым поступком к лингвистической теории. Поэтому разрешение важных теоретических задач у него всегда имело выход в практику — лингвопедадгогику, методику обучения языку и сопоставительную грамматику. Новизна языкового материала, знакомство с малоизученными языками позволяли впервые сформулировать положения, которые и сегодня не утратили своей актуальности.

В. Г. Ларцев, автор книги «Е. Д. Поливанов: Страницы жизни и деятельности», так пишет об этом ученом: «Неординарностью поведения, поступками, удивлявшими многих, врожденным талантом этот поразительный человек так просился на страницы романа. Неудивительно, что он стал одним из героев романа В. А. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» и рассказа «Большая игра».

В 1901 г. Евгений поступил в Рижскую Александровскую гимназию. В 1908 году он ее заканчивает с серебряной медалью и поступает в Петербургский университет на словесное отделение историко-филологического факультета.

Поливанов слушал Зелинского и Платонова, Шахматова и Щербу – многих замечательных ученых. Но Евгений Дмитриевич с самого начала выделил среди них одного и остался его учеником до конца дней своих. Это был Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ, вступивший в то время в седьмое десятилетие своей жизни.

По окончании университета (1912) Е. Д. Поливанов получил сразу два приглашения от литературоведа И. А. Шляпкина и от Бодуэна. Поливанов выбрал Бодуэновскую кафедру сравнительного языкознания.

Поливанов – представитель особого направления в русской, а затем

советской ориенталистике: он, как и Н. И. Конрад, соединял в себе филолога и лингвиста-теоретика.

Два года Поливанов интенсивно работает над магистерской диссертацией. В 1914 году Поливанов становится приват-доцентом восточного факультета по японскому языку, хотя читает курсы и по китайскому.

Свою первую поездку в Японию Поливанов совершил в мае 1914 года; средства на неё выделило Русско-японское общество. По прибытии в Нагасаки учёный, как позже выяснил японский лингвист Ситиро Мураяма, отправился в рыбацкую деревню Миэ. Изучая местный диалект, в значительной степени отличавшийся от литературного языка, Евгений Дмитриевич провёл в деревне большую часть лета. После Нагасаки Поливанов отправился в Киото — бывшую столицу Японии, где изучал киотский диалект

В конце своего путешествия Евгений Дмитриевич посетил Токио. Как и прежде, он изучал местную речь; кроме того, в столице можно было повстречать носителей разнообразных диалектов. В период с 5 по 13 октября 1914 года учёный работал в фонетической лаборатории, располагавшейся в Токийском императорском университете. Поливанов общался с японскими лингвистами, а также повстречался в Токио с двумя отечественными японистами: О. О. Розенбергом и Н. И. Конрадом.

Однако средства, полученные от Русско-японского общества, стали подходить к концу, и в конце октября — начале ноября Евгений Дмитриевич вернулся в Петербург, ставший за это время Петроградом. Вплоть до весны он занимался обработкой полученных материалов, сдал магистерские экзамены и стал планировать свою следующую поездку в Японию. Средства в этот раз выделил Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии, который возглавлялся в то время академиком В. В. Радловым.

Перед возвращением в Россию Евгений Дмитриевич ещё раз побывал в Токио, где продолжал изучать говор уроженцев Киото, префектуры Нагасаки (учёным был составлен фонетический словарь одного из нагасакских говоров приблизительно на 10 000 слов) и Рюкюских островов (говор Наха). В сентябре Поливанов покинул столицу. В ходе этой поездки он общался не только с Розенбергом и Конрадом, но и с молодым японистом Н. А. Невским.

В Петрограде Поливанов, зарекомендовавший себя публикациями по японистике, был приглашён на должность приват-доцента по кафедре японского языка (это было вопреки традициям — людей, не окончивших факультет, на эту должность не брали). Евгения Дмитриевича пригласил декан Восточного факультета — Н. Я. Марр. Поливанов читал различные курсы, уделяя особое внимание вопросам фонетики и диалектологии. Началась публикация экспедиционных результатов, а в 1917 году вышла книга «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами».

Таким образом, за время своих поездок Поливанов ознакомился почти со всеми основными японскими диалектными группами: северо-восточной (Аомори, Акита), восточной (Токио), западной (Киото, Мороги), южной (Нагасаки, Кумамото, Оита) и обособленной группой диалектов Рюкю (Наха).

Научное наследие Поливанова огромно. Даже если говорить пока только об изданных работах, одних книг (включая брошюры) он успел опубликовать 28, а всего число работ, изданных при его жизни, достигает 140. Основными трудами в области японистики считаются:

Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков. 1914

Материалы по японской диалектологии. Говор деревни Мие, префектуры Нагасаки, уезда Ниси-Соноки. Тексты и перевод. 1915

Акцентуация японских прилагательных с двусложной основой. 1917

Японский язык. 1931 и еще множество трудов.

Так же стоит отметить, что известная транскрипционная система записи японских слов кириллицей, была также разработана Поливановым в 1917 году.

Е. Д. Поливанов

Одним из самых ярких ученых в советском языкознании 20 — 30-х гг. был Евгений Дмитриевич Поливанов (1891–1938). Он рано погиб, став жертвой репрессий, а в силу сложных обстоятельств жизни после 1931 г. мало печатался, многие его работы были в разное время утеряны. Тем не менее и то, что дошло до нас, свидетельствует о том, что этот ученый успел внести вклад во многие области языкознания. Выдающийся полиглот, Е. Д. Поливанов занимался многими языками, интересовали его и вопросы языковой теории.

Е. Д. Поливанов принадлежал к Петербургской школе и был учеником И. А. Бодуэна де Куртенэ. Окончив Петербургский университет как специалист по общему языкознанию, он еще в первые годы своей деятельности увлекся японским языком, в то время мало изученным. Еще до революции, будучи совсем молодым ученым, Евгений Дмитриевич совершил несколько поездок в Японию, во время которых он, как признавали потом ведущие японские лингвисты, впервые выяснил характер японского ударения и разъяснил его японским коллегам; тогда же он впервые в мировой науке описал ряд японских диалектов и подготовил их сравнительную фонетику и грамматику. Впоследствии им была издана грамматика японского языка (в соавторстве) с первым очерком японской фонологии. Проработав ряд лет (1921–1926 и 1929–1937) в Средней Азии, Е. Д. Поливанов систематически изучал самые разнообразные языки этого региона: узбекский, казахский, бухарско-еврейский (семитская семья), дунганский (близок к китайскому). Ему также принадлежат грамматика китайского языка, исследования по корейскому, мордовскому, чувашскому языкам, по русистике, славистике, индоевропеистике. Он активно изучал родственные связи ряда неиндоевропейских языков, в частности, японского. Свой богатый опыт работы со многими языками Е. Д. Поливанов обобщил в книге «Введение в языкознание для востоковедных вузов» (к сожалению, вышел лишь первый том, включающий общее введение и очерк фонетики и фонологии; второй том был написан, но не был издан и утерян); книга переиздана в 1991 г. в составе тома его работ «Труды по восточному и общему языкознанию».

Активную научную деятельность Е. Д. Поливанов совмещал, особенно в первые послереволюционные годы, с общественной и политической деятельностью. Восприняв, как он сам позже признавал, от своего учителя И. А. Бодуэна де Куртенэ интернационализм и стремление к защите прав малых языков, Е. Д. Поливанов принял революцию и активно участвовал в гражданской войне и переустройстве общества; в частности, благодаря знанию многих языков он успешно выполнил в конце 1917 г. задание перевести и опубликовать секретные договоры царского правительства с другими государствами; зная китайский язык, он организовал отряд красных китайцев. Позже Е. Д. Поливанов принимал участие в работе по языковому строительству, прежде всего по созданию алфавитов и литературных языков для народов Средней Азии. Этой деятельностью он занимался до конца жизни. Последним делом Е. Д. Поливанова стало создание дунганского алфавита, принятого в 1937 г., накануне его ареста и гибели.

Е. Д. Поливанов не мог согласиться с установлением монопольного господства «нового учения о языке» Н. Я. Марра, ненаучность которого он хорошо понимал. Если другие видные языковеды молчали или на словах выступали за марровское учение, то Е. Д. Поливанов попытался бороться и выступил в феврале 1929 г. в Коммунистической академии с докладом, где убедительно выявил недоказанность или ошибочность марровских построений.

Его доклад впервые опубликован лишь в 1991 г. в указанном выше томе. После него Е. Д. Поливанов потерял возможность работать в Москве, где в 1926–1929 гг. фактически возглавлял московское языкознание, и был вынужден вернуться в Среднюю Азию, где марристы продолжали его преследовать. Ему удалось в 1931 г. выпустить книгу «За марксистское языкознание», где он вновь выступил против марризма. После этого травля Евгения Дмитриевича развернулась с новой силой и он навсегда потерял возможность печататься в Москве и Ленинграде. Иногда удавалось что-то опубликовать малым тиражом в Средней Азии (книги «Русская грамматика в сопоставлении с узбекским языком» и «Опыт частной методики преподавания русского языка узбекам», проект дунганского алфавита), а также за рубежом, в изданиях Пражского лингвистического кружка, с которым он был тесно связан через посредство Р. Якобсона. Но многое пропало или же до сих пор не издано.

Для научного подхода Е. Д. Поливанова характерны большая теоретичность, стремление к системному подходу и к выявлению причинно-следственных отношений в языке, сохранение психологизма, представление о возможности и необходимости сознательного вмешательства в язык и языковой политики, попытки связать лингвистику с практикой. В любой его работе, даже посвященной конкретным вопросам конкретного языка, присутствует общелингвистическая проблематика.

Многое в концепции В. Д. Поливанова шло от его учителя, в частности, психологическое понимание фонемы и фонологии. Он устойчиво сохранял, в отличие от Л. В. Щербы, термин «психофонетика», см. название первой его большой книги, изданной в 1917 г.: «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами»; такие же идеи он высказывал до конца жизни. Сохранял он психологический подход и в связи с изучением изменений в языке. Отрыв лингвистики от говорящего человека, свойственный большинству структуралистов, был неприемлем для Е. Д. Поливанова. Он никогда не ограничивался изучением языка «в самом себе и для себя».

Один из вопросов, постоянно занимавших ученого, — вопрос о причинах языковых изменений. Как уже упоминалось, этот вопрос не мог быть решен наукой XIX в., и ее неспособность выявить причины описывавшихся ею звуковых и семантических переходов стала одним из оснований для смены лингвистической парадигмы в начале XX в. Однако большинство направлений структурализма, сосредоточившись на синхронных исследованиях, вообще сняло данный вопрос с повестки дня. Некоторое исключение здесь составляли лишь пражцы, а также французские структуралисты. С другой стороны, марристы и некоторые другие языковеды, прежде всего в СССР, выдвинули научно явно не обоснованные концепции о том, что изменения в языке прямо выводятся из изменений в экономике и политике. Е. Д. Поливанов, споря с такой упрощенной точкой зрения, выдвигал более разработанную концепцию причинно-следственных отношений в языковом развитии. Этому вопросу посвящено несколько его публикаций. Эти статьи, как и ряд других его важных работ, вошли в посмертный сборник «Статьи по общему языкознанию», вышедший в 1968 г.

Е. Д. Поливанов вслед за Ф. де Соссюром отмечал объективное противоречие в развитии языка. С одной стороны, для нормального функционирования язык должен быть стабилен: «В эволюции языка вообще, в виде общей нормы, мы встречаемся с коллективным намерением подражать представителям копируемой языковой системы, а не видоизменять ее, ибо в противном случае новому поколению грозила бы утрата возможности пользоваться языком как средством коммуникации со старшим поколением». С другой стороны, «изменения — это неизбежный спутник языковой истории и… на протяжении более или менее значительного ряда поколений они могут достигнуть чрезвычайно больших размеров». В обычных условиях «на каждом отдельном этапе языкового преемства происходят лишь частичные, относительно немногочисленные изменения», а принципиально значительные изменения «мыслимы лишь как сумма из многих небольших сдвигов, накопившихся за несколько веков или даже тысячелетий».

Почему происходят эти сдвиги? Е. Д. Поливанов пишет об этом: «Тот коллективно-психологический фактор, который всюду при анализе механизма языковых изменений будет проглядывать как основная пружина этого механизма, действительно, есть то, что, говоря грубо, можно назвать словами: „лень человеческая“ или — что то же — стремление к экономии трудовой энергии». Об этой причине говорил и учитель Е. Д. Поливанова И. А. Бодуэн де Куртенэ, но Евгений Дмитриевич рассматривал ее более детально. При этом экономия трудовой энергии имеет свои пределы, определяемые потребностью слушающего: «минимальная трата произносительной энергии» должна быть «достаточной для достижения цели говорения»; при слишком большой экономии речь может стать невнятной и непонятной. Слово «изнашивается» в произношении, а младшее поколение «усваивает… уже „изношенный“ в звуковом отношении скороговорочный дублет слова и само уже начинает сокращать („изнашивать“) его далее». Помимо звуковой редукции происходят упрощения грамматических форм, замена нерегулярных форм на регулярные и т. д., хотя потребности понятности для слушающего везде ограничивают «лень» говорящего.

Что же касается социально-экономических факторов, то они также влияют на языковые изменения, но не прямо, а косвенно: «экономическо-нолитические сдвиги видоизменяют контингент носителей (или так называемый социальный субстрат) данного языка или диалекта, а отсюда вытекает и видоизменение отправных точек его эволюции». Изменение социального субстрата может иметь разный характер: возникновение или прекращение контактов между языками, распадение языкового коллектива или объединение разноязычных коллективов (например, при изменении государственных границ), усвоение языка завоевателей, освоение литературного языка носителями диалектов и т. д. В частности, говоря об изменениях в языках народов СССР после революции, Е. Д. Поливанов указывал, что говорить о какой-либо «языковой революции» (как это делали марристы) нет оснований, однако произошли значительные изменения в социальном субстрате: «Самое главное, что мы находим в языковых условиях революционной эпохи, это — крупнейшее изменение контингента носителей (т. е. социального субстрата) нашего стандартного (или так называемого литературного) общерусского языка… бывшего до сих пор классовым или кастовым языком узкого круга интеллигенции (эпохи царизма), а ныне становящегося языком широчайших — ив территориальном, и в классовом, и в национальном смысле — масс, приобщающихся к советской культуре». Е. Д. Поливанов включал в этот процесс как освоение литературного языка носителями русских диалектов и просторечия, так и распространение его среди нерусского населения. Правильно указав на приобретение русским языком «бесклассового характера», Е. Д. Поливанов сделал следующий прогноз: «Через два-три поколения мы будем иметь значительно преображенный (в фонетическом, морфологическом и прочих отношениях) общерусский язык, который отразит те сдвиги, которые обусловливаются переливанием человеческого моря — носителей общерусского языка в революционную эпоху» (нечто похожее предсказывал и Л. В. Щерба, который считал, что нелитературной форме польты

принадлежит будущее). Этот прогноз однако не оправдался: стабилизирующее влияние русских литературных норм оказалось слишком сильным даже через два-три поколения.

Однако если такого сдвига в языке не произошло у нас, это не значит, что сдвиги не происходили в иных условиях. Как указывал Е. Д. Поливанов, «не надо рассматривать общую линию пройденной… эволюции как вполне беспрерывный ход процесса постепенных изменений… Наоборот, весьма многое в этой цепи последовательных видоизменений принадлежит к процессам или „сдвигам“ мутационного или революционного характера». Такие мутации или революции происходят именно при резком сдвиге социального субстрата.

Как и И. А. Бодуэн де Куртенэ, Е. Д. Поливанов признавал возможность смешения и скрещения языков (хотя, разумеется, в отличие от Н. Я. Марра не отрицал и возможности их расхождения). Такие процессы, имеющие причиной смену социального субстрата, он называл гибридизацией (в случае схождения неродственных языков) и метизацией (в случае вторичного схождения родственных языков). По мнению Е. Д. Поливанова, «в случае слияния двух разнородных в языковом отношении коллективов в новый, экономически обусловленный коллектив… потребность в перекрестном языковом общении… обязывает к выработке единого общего языка (т. е. языковой системы) взамен двух разных языковых систем». Современная наука однако трактует такого рода процессы иначе, ближе к точке зрения А. Шлейхера и младограмматиков: сохраняется один из языков, другой исчезает, хотя какие-то его элементы вошли в язык-победитель (ср. концепцию субстрата в ее традиционном виде).

Более подробно Е. Д. Поливанов изучал процессы изменений в фонологических системах. Здесь он различал постепенные эволюционные изменения, не влияющие на изменение фонологической системы, и «мутационные», неизбежно дискретные изменения, при которых меняется система фонем (ср. формулировку В. Брёндаля о выделении дискретных, мутационных изменений как свойстве новой лингвистики XX в.). «Мутационные» изменения могут быть результатом как быстрых скачков в результате смены социального субстрата, так и длительного накопления эволюционных изменений, связанных с «ленью» говорящих. Наиболее существенны изменения в системе, при которых меняется число элементов системы. К ним относятся конвергенции, когда несколько фонем объединяются в одну, и дивергенции, когда фонема расщепляется на две или более. Конвергенционные и дивергенционные сдвиги всегда имеют характер скачка: некоторое поколение говорящих перестает осознавать некоторое различие или наоборот, начинает его ощущать; никаких промежуточных ступеней здесь быть не может. Конвергенции и дивергенции Е. Д. Поливанов стремился изучать не как изолированные процессы в духе традиционной исторической лингвистики, а как связанные между собой системные изменения. Конвергенция некоторых фонем может создать условия для дивергенции других фонем и наоборот. Впервые в мировой науке на материале японского и некоторых других языков ученый рассмотрел процессы цепочечных изменений в фонологических системах, при которых следствие одного изменения становится причиной другого; впоследствии подобные исследования проводили на разнообразном материале другие лингвисты; в частности, фонологи Московской школы выявили, как в истории русского языка падение редуцированных гласных повлияло на другие изменения фонологической системы.

Е. Д. Поливанов стремился создать общую теорию языкового развития, которую называл лингвистической историологией. В ней он старался совместить идеи крупного русского историка Н. И. Кареева (от него шел сам термин «историология») с положениями диалектического материализма (в частности, процесс мутационных изменений в результате накопления экономии трудовой энергии трактовался как пример перехода количества в качество). Однако цельную теорию ученый создать не успел, выдвинув лишь ряд общих принципов и разработав ее фрагмент — теорию фонологических конвергенций и дивергенций.

Общественная ситуация в СССР ставила вопрос о языковом планировании и сознательном вмешательстве в развитие многих языков; такое вмешательство в меньшей степени относилось к русскому языку, уже обладавшему развитой и всеобъемлющей языковой нормой. Однако многие другие языки были развиты значительно меньше, часто не обладая разработанной нормой или даже письменностью. В 20-30-е гг. в СССР развернулась интенсивная работа по разработке литературных норм и алфавитов, получившая название языкового строительства, в ней приняли участие многие видные советские лингвисты, в том числе и Е. Д. Поливанов. Как и другие участники языкового строительства, он вслед за своим учителем И. А. Бодуэном де Куртенэ был горячим сторонником равноправия больших и малых языков, возможности для каждого гражданина пользоваться всегда, когда он считает это нужным, своим родным языком. Однако было очевидно, что языки страны находятся на разном уровне развития и необходимо сознательное форсирование развития ряда языков.

Как выше уже упоминалось, по вопросу о сознательности и бессознательности языкового развития существовали разные точки зрения. На одном полюсе находились ученые вроде Ф. Де Соссюра, считавшие изменения в языке целиком бессознательными, на другом полюсе — некоторые деятели языкового строительства и еще в большей степени непрофессионалы вроде марристов, допускавшие любые сознательные изменения в языке. Позиция Е. Д. Поливанова, как и И. А. Бодуэна де Куртенэ и пражцев, была здесь наиболее разумной и реалистичной.

С одной стороны, Е. Д. Поливанов отмечал «бессознательный, помимо вольный характер внесения языковых новшеств»; «языковые новшества не только помимовольны, но и незаметны для тех, кто фактически осуществляет их». Есть исключения вроде «потайных жаргонов» у «людей темных профессий», сознательно изменяющих язык, чтобы он был непонятен для непосвященных. Но эта сознательность — не общее правило. В ответ на попытки изменять языки административным путем Е. Д. Поливанов в книге «За марксистское языкознание» замечал: «Для того чтобы в языке произошло то или иное фонетическое… или морфологическое… изменение, совершенно недостаточно декретировать это изменение, т. е. опубликовать соответствующий декрет или циркуляр. Можно, наоборот, даже утверждать, что если бы подобные декреты или циркуляры даже и опубликовывались бы… ни один из них не имел бы буквально никакого результата… и именно потому, что родной язык выучивается (в основных своих элементах) в том возрасте, для которого не существует декретов и циркуляров».

С другой стороны, Е. Д. Поливанов не считал, что сознательное вмешательство в языковое развитие абсолютно невозможно. Он подчеркивал, что оно необходимо там, где это не противоречит указанным выше закономерностям. Самый очевидный случай такой необходимости — графика и орфография: «От рационализации графики зависит громадная экономия времени и труда начальной школы, успехи ликвидации неграмотности, а следовательно, вообще все дело культуры данной национальности». К тому времени, когда Е. Д. Поливанов писал эти слова, уже был накоплен значительный опыт создания десятков новых письменностей и орфографических реформ, в том числе и для русского языка. Это было реальным, поскольку письму человек обучается вполне сознательно в школе. Далее, возможны и реально происходили после революции сознательные изменения в словаре, поскольку «формулировка словаря — более чем какого-либо элемента языковой системы — принадлежит также и взрослому возрасту».

Культурные изменения всегда приводят к появлению новых реалий и новых понятий, а вслед за этим и обозначений этих реалий и понятий. Наконец, вполне сознательный процесс — формирование литературной нормы, в том числе нормы фонетической и грамматической. При этом в области фонетики и грамматики «никаких специфических новшеств» не вводится (такие новшества появляются бессознательно), но происходят результаты «возобладания одного диалекта данного языка — в качестве литературного диалекта — над другими». Отметим, что в чисто лингвистическом плане Е. Д. Поливанов всегда подчеркивал равноправность литературного языка и диалектов; при сопоставлении японских диалектов он рассматривал в одном ряду с ними и литературный язык в качестве «токийского диалекта». Однако социально литературный язык и диалекты не равноправны. Выбор опорного диалекта при создании литературного языка, включение того или иного грамматического показателя или даже той или иной фонемы в литературную норму и т. д. — все это может быть результатом сознательного отбора нормализаторов языка. Однако и тут сознательное вмешательство не беспредельно, оно должно считаться с объективно сложившимися факторами. Например, Е. Д. Поливанов долгое время боролся с возобладавшими в 20-е гг. идеями формировать литературную норму узбекского языка на основе кишлачных (сельских) диалектов. Такая точка зрения основывалась на том, что эти диалекты лучше сохранили исконно тюркские черты и литературный язык на их основе был бы понятнее для других тюркских народов. Но Е. Д. Поливанов указывал, что диалект деревни не может из-за своей недостаточной престижности возобладать над диалектом города. И действительно, в итоге он оказался прав: с 30-х гг. узбекская литературная норма в соответствии с его предсказаниями начала основываться на городских диалектах, прежде всего ташкентском как столичном, хотя городские диалекты сильно изменились под влиянием иранских языков. Е. Д. Поливанову принадлежит много публикаций по теории и практике языкового строительства, многое в них актуально и сегодня.

В целом Е. Д. Поливанову всегда был свойствен активный подход к своему объекту исследований, стремление связать теорию с практикой. С этим связано даже предложенное им разграничение основных лингвистических дисциплин. Согласно предложенной им в книге «За марксистское языкознание» классификации, лингвистика состоит из изучения прошлого (историологии), изучения настоящего и изучения будущего, прогностики. В связи с этим Е. Д. Поливанов писал: «Лингвист, таким образом, слагается: 1) из реального строителя (и эксперта в строительстве) современных языковых (и графических) культур, для чего требуется изучение языковой современной действительности, самодовлеющий интерес к ней и — скажу более — любовь к ней; 2) из языкового политика, владеющего (хоть и в ограниченных, пусть, размерах) прогнозом языкового будущего опять-таки в интересах утилитарного языкового строительства (одной из разновидностей „социальной инженерии“ будущего); 3) из „общего лингвиста“, и в частности лингвистического историолога (здесь, в „общей лингвистике“, и лежит философское значение нашей науки); 4) из историка культуры и конкретных этнических культур». Здесь помимо стремления связать науку с практикой мы видим и развитие общих тенденций науки его эпохи (четкое разграничение синхронии и диахронии), и стремление выйти за пределы лингвистики первой половины XX в. Если лингвистика, изучающая настоящее, и лингвистика, изучающая прошлое, тогда уже были достаточно развиты, то прогноз языкового будущего, как и изучение проблем, связывающих язык и культуру, находились в зачаточном состоянии. Сам Е. Д. Поливанов во многих своих работах старался выявить тенденции развития языков в будущем; как уже отмечалось, не все его прогнозы подтвердились, но сама постановка данной проблемы была важной и перспективной.

Е. Д. Поливанов был человеком большого таланта, очень необычным, производившим большое впечатление на всех, кто его знал. Его друг, писатель и литературовед В. Б. Шкловский писал много лет спустя: «Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком». Однако слишком многого он не успел сделать.

языковед, полиглот, педагог, общественный деятель

Евгений Дмитриевич Поливанов родился 28 февраля 1891 года в Смоленске в дворянской семье. Его отец Дмитрий Михайлович, титулярный советник, был железнодорожным служащим; мать Екатерина Яковлевна,- журналистка, переводчица, писательница. В 1901 году, когда семья жила в Риге, он поступил в Александровскую гимназию, которую окончил с серебряной медалью в 1908 году.

В юношеские годы он проявлял большой интерес к языкам, европейским и древним, которые преподавались в дореволюционных гимназиях.

В Риге – Прибалтийской стране, наряду с русскими, жили латыши, эстонцы и литовцы. Юный Поливанов, общаясь с прибалтийцами, освоил их языки.

Среди плеяды отечественных языковедов отличался как выдающийся полиглот. В общении с людьми разных национальностей у него не было языкового барьера. Сам он утверждал, что знает 18 языков: французский, немецкий, английский, латинский, греческий, испанский, сербский, польский, японский, китайский, татарский, узбекский, туркменский, казахский, киргизский, таджикский, эстонский и русский. Однако, по утверждению профессора И. П Сусова, специалиста по общему языкознанию , Поливанов знал пассивно и другие языки: абхазский, азербайджанский, албанский, калмыцкий, ассирийский, арабский, грузинский, дунганский, корейский и мордовский (эрзя).

Окончив гимназию в Риге, Поливанов продолжил учёбу в Петербурге. Евгений Дмитриевич был всерьёз увлечён восточными языками, традициями и культурой народов Востока.

В 1912 году, когда Поливанову был 21 год, он сумел получить два высших филологических образования: в 1911 году окончил Практическую восточную академию по японскому разряду, а в 1912 – историко-филологический факультет Петербургского университета. Среди его университетских профессоров были два крупнейших отечественных лингвиста Иван Александрович. Бодуэн де Куртенэ и Лев Владимирович Щерба.

Именно под влиянием этих замечательных учёных формировались лингвистические взгляды. Молодой Поливанов обладал редкими лингвистическими способностями. Лев Владимирович Щерба имел много талантливых учеников, но только о Поливанове неизменно с гордостью говорил: «Мой гениальный ученик».

В 1912 году он одновременно получил два лестных для выпускника вуза приглашения остаться в Петербургском университете для подготовки магистерской диссертации: на кафедре у литературоведа и на кафедре сравнительного языкознания у лингвиста с мировым именем де Куртенэ. Поливанов выбрал кафедру сравнительного языкознания. Над магистерским исследованием Поливанов трудился два года. От своего знаменитого наставника профессора Бодуэна де Куртенэ воспринял идею о том, что для настоящего учёного важнее всего поиск научной истины и удовольствие от самого процесса исследования. Активно изучая современные славянские, германские, романские и восточные языки, Поливанов стремился выявлять закономерности исторических изменений в языках. Развивая идеи Бодуэна де Куртенэ, он выдвинул как универсальный принцип экономии звуковых усилий при передаче информации (на этом принципе построены широко используемые в русском языке аббревиатуры и всякого рода сокращения типа: ОМОН, ДТП, ЛДПР; км, см, кг, и др., и т. д.). Как полиглот и выдающийся лингвист-теоретик, Поливанов стремился создать общую теорию языкового развития, которую называл лингвистической историологией. В своих работах он ставил проблему (и в 21 веке остающуюся нерешённой) лингвистического прогнозирования, предсказания будущего развития языков. Он, чтобы материально обеспечить себя, ради хлеба насущного, работает в эти годы в частной гимназии Иозефовича и на Женских педагогических курсах. Евгений Дмитриевич преподавал русский, французский, латинский языки. «Лекции Поливанова вызывали большой интерес у студентов. Известно, что они внимательно слушали его многочасовые лекции и забывали, что наступает вечер.

В 1914 году Поливанов блестяще защитил диссертацию и вскоре стал приват-доцентом восточного факультета Петербургского университета. Важным событием в научной биографии учёного стали диалектологические экспедиции в 19годах в Японию, Корею и Китай. Свою первую поездку в Японию Поливанов совершил в 1914 году. По прибытии в Нагасаки он отправился в рыбацкую деревню Миэ, где изучал местный диалект, который значительно отличался от японского литературного языка. После побывал в Киото — бывшей столице страны восходящего солнца, где изучал киотский диалект. Посетил он и Токио, где встречался с носителями разных диалектов. В период с 5 по 13 октября 1914 года Поливанов работал в фонетической лаборатории, которая находилась в Токийском императорском университете.

Летом 1915 года приехал в Токио, потом был в Киото, где исследовал местный говор. В эту поездку он побывал на острове Сикоку. Там он поселился в небольшой деревне Мороги, где исследовал речь местных жителей.

Учёному удалось во время этой поездки составить фонетический словарь, написать очерк по морфологии и записать несколько текстов

О третьей поездке Поливанова в Японию известно мало. Существует мнение, что учёный работал на русскую военную разведку. По некоторым сведениям он во время этой поездки посетил Китай.

Своими необыкновенными способностями он постоянно удивлял современников. Шкловский , один из его друзей, так характеризовал учёного: «Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком». Среди отечественных да и зарубежных лингвистов трудно найти человека с такими дарованиями и с такой трагической судьбой. История всё расставляет на свои места. К сожалению, признание к Поливанову, как это нередко бывает с гениями, пришло через много лет после его смерти.

Дворянин по происхождению, он всем сердцем принял Октябрь. Поливанов занимался не только научной и преподавательской деятельностью , но и активно участвовал в политической и культурной жизни страны. В годы Гражданской войны был организатором отряда красных китайцев. Известно, что в 1918 году он был редактором первой китайской коммунистической газеты «Китайский работник» и возглавлял Восточный отдел Информбюро при Коминтерне. Одновременно он работал в Политотделе Балтфлота. Все силы, богатый жизненный опыт, талант исследователя и организаторские способности он отдавал общественной работе . В то же время был дипломатом, выполняя правительственное задание, первым перевёл и опубликовал секретные договоры царского правительства с другими государствами, а также подготовил первоначальный текст Брестского мира.

В 1917 году вышла его статья о японской транскрипции, а в последующие два года – ещё несколько статей по японскому языку. В 1918 году в Советской России была проведена реформа русской орфографии , и Поливанов выступил в её поддержку, так как она делала русскую письменность более доступной для усвоения тогдашним населением.

В Петрограде Поливанова, как автора работ по японистике, декан Восточного факультета приглашает на должность приват-доцента по кафедре японского языка. Поливанов читает различные курсы, уделяет особое внимание вопросам фонетики и диалектологии. По материалам поездок в Японию публикует в 1917 году книгу «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами».

В 20-е годы Поливанов активно работает в органах Коминтерна, его командируют в Ташкент, где он работает профессором Среднеазиатского университета и занимается вопросами узбекской письменности и казахской графики.

В 1924 году по вызову Военной академии находился в Москве для преподавания японского языка. В 1926 году его командируют во Владивосток для работы профессором японского языка в Дальневосточном университете.

В 1923 – 1924 гг. сформировалось «новое учение о языке» («яфетическая теория»), автором которой был академик. Научный авторитет этого лингвиста, его идеи о всемирном языке и резкая враждебность науке Запада и дореволюционной России привлекли на его сторону множество людей.

К концу 20-х годов марризм, который поддерживали тогдашние власти, фактически стал монопольным направлением в советском языкознании. Все другие направления в языкознании подавлялись и искоренялись.

Очень немногие тогдашние лингвисты осмеливались выступать против марризма. Одним из таких учёных был Евгений Дмитриевич Поливанов. Вначале он спокойно
относился к теории и даже находил в ней некоторые ценные идеи. Но, положительно оценивая достижения Николая Яковлевича в сравнительно-историческом изучении южнокавказских языков, он не мог принять яфетическую теорию ввиду её необоснованности языковыми фактами.

В феврале 1929 года Поливанов выступил в Коммунистической академии с докладом, где убедительно выявил недоказанность и ошибочность марровских построений. Настроение слушателей, среди которых преобладали нелингвисты, были не в пользу Поливанова. С этого времени началась целенаправленная травля Поливанова; он потерял возможность работать в Москве. В 1929 году уехал в Самарканд , где стал работать в Узбекском государственном НИИ; в 1931 году переехал с институтом в Ташкент. В 1931 году Поливанов опубликовал книгу «За марксистское языкознание», в которой вновь критиковал «новое учение о языке». После выхода в свет этой книги марристы усилили свою травлю учёного и лишили Поливанова возможности печататься в Москве и Ленинграде. Одной из последних его работ стала статья о японском языке в Большой советской энциклопедии.

В 1934 году из-за разногласий с руководством Узбекского государственного НИИ по принципиальным вопросам (лингвист Поливанов был бескомпромиссно предан научной истине и последовательно её отстаивал) Евгений Дмитриевич переехал во Фрунзе (ныне Бишкек) и стал сотрудником Киргизского института Культурного строительства. В Киргизии Поливанов изучал фольклор; стал одним из первых исследователей и переводчиков на русский язык знаменитого киргизского эпоса «Манас».

В августе 1937 года был арестован по ложному обвинению в шпионаже в пользу Японии и в январе 1938 года расстрелян.

3 апреля 1963 года Пленум Верховного Суда СССР постановил отменить приговор и дело в отношении Поливанова производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступлений; учёный был реабилитирован.

Евгений Дмитриевич Поливанов был лингвистом-полиглотом широкого профиля и внёс большой вклад во многие области языкознания. Он занимался многими языками, прежде всего русским, японским, узбекским и др. Создатель транскрипции для японского языка, один из основоположников советской социо-лингвистики, создатель теории языковой эволюции, один из основателей

ОПОЯЗА (Общество изучения теории поэтического язык), разработчик методик обучения русскому языку нерусских.

как основоположник советской социолингвистики обосновал необходимость социальной диалектологии наряду с территориальной.

По утверждению Поливанова, целью лингвистики является не только описание языков и их истории, но и исследование процессов языковых изменений, их истоков и следствий. Благодарный материал для такого рода исследований представляет язык переходной эпохи, периодов общественных сдвигов, перемен.

Эти сдвиги отражаются наиболее наглядно в лексике и фразеологии, которые, по мнению учёного, составляют самую чувствительную к общественным переменам часть языка.

Говоря о различии между синтаксисом, морфологией и лексикой, он впервые поставил вопрос о фразеологии как самостоятельной лингвистической дисциплине. Ещё в 1928 году он высказал мысль о том, что фразеология займёт «обособленную и устойчивую позицию в лингвистической литературе будущего». Этот научный прогноз Поливанова полностью подтвердился. В советском языкознании фразеология как самостоятельная лингвистическая дисциплина возникла в 40-х годах ХХ века. Изучение фразеологии стимулировалось, с одной стороны, лексикографической практикой, а с другой — трудами академика, в которых впервые были поставлены вопросы об основных понятиях фразеологии, её объёме и задачах, а главное – была разработана классификация фразеологических оборотов. В дальнейшем большую роль в теоретической разработке русской фразеологии сыграли работы, . В настоящее время создана большая серия как академических фразеологических словарей (авторы: , .), так и школьных (авторы: —

ский, и), а также существует методическая литература по изучению русской фразеологии в вузе и школе (, ёв, и др.).

К научным достижениям Поливанова следует отнести его большую работу по созданию алфавитов и первых учебников для бесписьменных народов СССР и, конечно, «Словарь лингвистических терминов», изданный лишь в 1991 году.

В древнем русском городе Смоленске, родине Евгения Дмитриевича Поливанова, в память об учёном регулярно проводятся филологические научные конференции – Поливановские чтения.

В 2001 году в рамках этих чтений прошёл международный семинар «Евгений Дмитриевич Поливанов и его идеи в современном освещении».

Идеи выдающегося русского лингвиста-полиглота Евгения Дмитриевича Поливанова продолжают плодотворно разрабатываться в современном языкознании.

Современники о профессоре

Евгений Дмитриевич Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком. И то, что он сделал, и его судьба – необыкновенны и должны войти в историю русской науки.

В истории отечественного языкознания занимает особо почётное место не только как необычайно разносторонний и глубокий исследователь языка, но и как мужественный человек, который был бескомпромиссно преданнаучной истине и последовательно её отстаивал.

занимался различной общественной, педагогической и научной работой . Занимался проблемами теории языка, его эволюции, сравнительной грамматики и фонетики индоевропейских языков, фонологии , акцентологии, теории слога, графики и орфографии, этимологии, русской лексикологии и фонетики, грамматики и фонетики японского, китайского, дунганского, грузинского, узбекского, турецкого и других языков.

не был кабинетным учёным: он много ездил, общался с разными людьми, стремился изучать каждый новый язык или диалект в среде его носителей. Знание языков, культуры и быта разных народов позволяло с успехом вести и чисто практическую работу : он был сотрудником Народного комиссариата иностранных дел, вёл большую работу по созданию алфавитов и первых учебников для бесписьменных народов СССР, читал лекции, сотрудничал в лингвистических и общественно-научных журналах.

1.Учёный запомнился современникам как очень скромный и щедрый человек.

Отправляясь в далёкие диалектологические экспедиции, Поливанов всегда брал с собой вещевой мешок, в котором были печенье, конфеты, виноград , и, когда встречал по дороге подростков и детей, непременно их угощал.

2.Профессор Поливанов превосходно знал арабскую письменность. Он читал книги, напечатанные арабским шрифтом на турецком языке. Учёный часто приходил к мечети и беседовал с муэдзинами, которые криком приглашали людей к намазу. Превосходный знаток многих языков, Поливанов даже мог сделать замечания муллам, когда у них в текстах на арабском языке встречались ошибки.

Поливанов знал лингвистически 35 языков. А на скольких языках Поливанов читал, говорил или писал, он, пожалуй, и сам сразу бы не сказал. «Разве это много? – обронил он однажды. – Всего 46, а кардинал Меццофанти знал 72. Вот это, действительно, полиглот!»

Но Поливанов умолчал о главном. За исключением говорить на многих языках, у Меццофанти, кроме звания кардинала, за душой больше ничего не было. А тридцатилетний Поливанов, несмотря на молодой возраст, уже стал крупнейшим отечественным языковедом, автором ряда работ, на многие годы опередивших свою эпоху. А однажды, вычитав объявление о конкурсе на краткий сценарий, Евгений Дмитриевич набросал несколько страниц. Отправил в редакцию – и получил первую премию.

В. Ларцев, М. Кардашев

Щерба называл Поливанова: «Мой гениальный ученик».О необыкновенных способностях учёного ходили легенды. Говорили, что он мог всего за несколько часов написать научный труд!

При жизни Поливанова вышло около 140 публикаций, в том числе более 20 книг и брошюр. Многие работы остались в рукописном виде, либо были утеряны.

Работал он фантастически много и необыкновенно быстро. Не более чем за десять минут «Песня Мефистофеля» была переведена на узбекский язык с немецкого подлинника. Казалось, Поливанову кто-то без пауз диктует, а он без остановок стенографирует. Но это был первоклассный перевод с сохранением размера и рифмовки оригинала.

В. Ларцев, М. Кардашев

ЛИТЕРАТУРА

1.Алпатов Поливанова // Восточная коллекция .- Российская

Государственная библиотека, 2002, № 4.

2. Филологи и революция // — М.: Новое литературное обозрение, 2002, — № 53.

3. Журавлёв языковой эволюции // Вопросы языкознания. – М.: Наука, 1991. — № 4.

4. Горбаневский М. Судьба гения (– 100-летие со дня рождения) Русский язык в СССР — 1991. — № 8.

5. Ларцев Дмитриевич Поливанов. Страницы жизни и деятельности — М.: Наука, 1988.

6. Ларцев обыкновенный гениальный человек // Русский язык в школе, 1989, № 3

7. Леонтьев Дмитриевич Поливанов и его вклад в общее языкознание. – М., 1983.

8. Янченко путешествие по страницам русской лингвистической науки. М.: Вербум – М.: 2002.

9. Энциклопедический словарь юного филолога (языкознание) // Составитель

10. . Восточнославянские языковеды. В 3-х томах, Минск, .

Евгений Дмитриевич Поливанов (28 февраля (12 марта) 1891, Смоленск — 25 января 1938, Московская область) — русский и советский лингвист, востоковед и литературовед. Один из основателей ОПОЯЗа, участник Гражданской войны, в конце 1917 — начале 1918 годов — заведующий Восточным отделом Наркомата иностранных дел РСФСР и один из двух заместителей Л. Д. Троцкого, сотрудник Коминтерна, профессор ряда университетов, активный критик марризма. Один из основоположников советской социолингвистики и исторической фонологии, создатель оригинальной теории языковой эволюции, автор множества работ по языкам Востока (в частности, создатель используемой ныне русской транскрипции для японского языка) и Средней Азии, разработчик методик обучения русскому языку нерусских, участник языкового строительства.

Прикладные начала в языковедении для Е. Д. Поливанова являлись необходимым поступком к лингвистической теории. Поэтому разрешение важных теоретических задач у него всегда имело выход в практику — лингвопедадгогику, методику обучения языку и сопоставительную грамматику. Новизна языкового материала, знакомство с малоизученными языками позволяли впервые сформулировать положения, которые и сегодня не утратили своей актуальности.

В. Г. Ларцев, автор книги «Е. Д. Поливанов: Страницы жизни и деятельности», так пишет об этом ученом: «Неординарностью поведения, поступками, удивлявшими многих, врожденным талантом этот поразительный человек так просился на страницы романа. Неудивительно, что он стал одним из героев романа В. А. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» и рассказа «Большая игра».

В 1901 г. Евгений поступил в Рижскую Александровскую гимназию. В 1908 году он ее заканчивает с серебряной медалью и поступает в Петербургский университет на словесное отделение историко-филологического факультета.

Поливанов слушал Зелинского и Платонова, Шахматова и Щербу – многих замечательных ученых. Но Евгений Дмитриевич с самого начала выделил среди них одного и остался его учеником до конца дней своих. Это был Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ, вступивший в то время в седьмое десятилетие своей жизни.

По окончании университета (1912) Е. Д. Поливанов получил сразу два приглашения от литературоведа И. А. Шляпкина и от Бодуэна. Поливанов выбрал Бодуэновскую кафедру сравнительного языкознания.

Поливанов – представитель особого направления в русской, а затем

советской ориенталистике: он, как и Н. И. Конрад, соединял в себе филолога и лингвиста-теоретика.

Два года Поливанов интенсивно работает над магистерской диссертацией. В 1914 году Поливанов становится приват-доцентом восточного факультета по японскому языку, хотя читает курсы и по китайскому.

Свою первую поездку в Японию Поливанов совершил в мае 1914 года; средства на неё выделило Русско-японское общество. По прибытии в Нагасаки учёный, как позже выяснил японский лингвист Ситиро Мураяма, отправился в рыбацкую деревню Миэ. Изучая местный диалект, в значительной степени отличавшийся от литературного языка, Евгений Дмитриевич провёл в деревне большую часть лета. После Нагасаки Поливанов отправился в Киото — бывшую столицу Японии, где изучал киотский диалект

В конце своего путешествия Евгений Дмитриевич посетил Токио. Как и прежде, он изучал местную речь; кроме того, в столице можно было повстречать носителей разнообразных диалектов. В период с 5 по 13 октября 1914 года учёный работал в фонетической лаборатории, располагавшейся в Токийском императорском университете. Поливанов общался с японскими лингвистами, а также повстречался в Токио с двумя отечественными японистами: О. О. Розенбергом и Н. И. Конрадом.

Однако средства, полученные от Русско-японского общества, стали подходить к концу, и в конце октября — начале ноября Евгений Дмитриевич вернулся в Петербург, ставший за это время Петроградом. Вплоть до весны он занимался обработкой полученных материалов, сдал магистерские экзамены и стал планировать свою следующую поездку в Японию. Средства в этот раз выделил Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии, который возглавлялся в то время академиком В. В. Радловым.

Перед возвращением в Россию Евгений Дмитриевич ещё раз побывал в Токио, где продолжал изучать говор уроженцев Киото, префектуры Нагасаки (учёным был составлен фонетический словарь одного из нагасакских говоров приблизительно на 10 000 слов) и Рюкюских островов (говор Наха). В сентябре Поливанов покинул столицу. В ходе этой поездки он общался не только с Розенбергом и Конрадом, но и с молодым японистом Н. А. Невским.

В Петрограде Поливанов, зарекомендовавший себя публикациями по японистике, был приглашён на должность приват-доцента по кафедре японского языка (это было вопреки традициям — людей, не окончивших факультет, на эту должность не брали). Евгения Дмитриевича пригласил декан Восточного факультета — Н. Я. Марр. Поливанов читал различные курсы, уделяя особое внимание вопросам фонетики и диалектологии. Началась публикация экспедиционных результатов, а в 1917 году вышла книга «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами».

Таким образом, за время своих поездок Поливанов ознакомился почти со всеми основными японскими диалектными группами: северо-восточной (Аомори, Акита), восточной (Токио), западной (Киото, Мороги), южной (Нагасаки, Кумамото, Оита) и обособленной группой диалектов Рюкю (Наха).

Научное наследие Поливанова огромно. Даже если говорить пока только об изданных работах, одних книг (включая брошюры) он успел опубликовать 28, а всего число работ, изданных при его жизни, достигает 140. Основными трудами в области японистики считаются:

Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков. 1914

Материалы по японской диалектологии. Говор деревни Мие, префектуры Нагасаки, уезда Ниси-Соноки. Тексты и перевод. 1915

Акцентуация японских прилагательных с двусложной основой. 1917

Японский язык. 1931 и еще множество трудов.

Так же стоит отметить, что известная транскрипционная система записи японских слов кириллицей, была также разработана Поливановым в 1917 году.

ПОЛИВАНОВ, ЕВГЕНИЙ ДМИТРИЕВИЧ
(1891–1938), русский языковед. Родился 28 февраля (12 марта) 1891 в Смоленске. В 1912 окончил Петербургский университет и Практическую восточную академию. В 1913–1921 преподавал на восточном факультете, затем на факультете общественных наук Петербургского университета, с 1919 – профессор. В 1914–1916 был в научных командировках в Японии. С 1917 активно участвовал в революционной деятельности, в конце 1917 – начале 1918 годов возглавлял Восточный отдел Наркомата иностранных дел. Будучи выдающимся полиглотом, успешно выполнил правительственное задание по переводу и публикации секретных договоров царского правительства с другими государствами. Участник Гражданской войны, с 1919 член Коммунистической партии (членство приостановлено в 1926 в связи с наркоманией Поливанова), в 1921 работал в Коминтерне. В 1921–1926 профессор Среднеазиатского университета в Ташкенте, в 1926–1929 заведовал лингвистическим отделом Российской ассоциации научных институтов общественных наук в Москве. В 1929 публично выступил в Коммунистической академии с докладом, направленным против «нового учения о языке» Н.Я.Марра, после чего подвергся травле и был вынужден вновь уехать в Среднюю Азию. Вел научно-педагогическую работу в Самарканде (1929–1931), Ташкенте (1931–1934), Фрунзе (ныне Бишкек) (1934–1937). В августе 1937 был арестован, объявлен «японским шпионом» и расстрелян в Москве 25 января 1938.

Поливанов – лингвист широкого профиля, он занимался многими языками, прежде всего русским, японским, узбекским, дунганским и др., и самыми разнообразными проблемами лингвистики. Ученик И.А.Бодуэна де Куртенэ, Поливанов сохранил его понимание фонологии как «психофонетики». Много занимался проблемами ударения, в частности, еще в 1910-е годы впервые в мировой науке определил характер японского ударения. Общий очерк фонологии и ударения в языках мира содержится в книге Поливанова Введение в языкознание для востоковедных вузов
(1928; второй том Введения
остался неизданным и был утерян). Им впервые описан ряд японских диалектов.

Активно изучая современные языки, Поливанов стремился выявить и закономерности исторических изменений в языке, развивая идеи И.А.Бодуэна де Куртенэ и (косвенно) Н.В.Крушевского и выдвинув, в частности, принцип экономии звуковых усилий, в дальнейшем развитый Р.Якобсоном и А.Мартине. Стремился создать общую теорию языкового развития, которую называл лингвистической историологией, и разработал ее фрагмент – теорию фонологических конвергенций и дивергенций. Одновременно он ставил и проблему (поныне остающуюся в основном нерешенной) лингвистического прогнозирования, предсказания будущего развития языков.

Открыто выступив против Марра, Поливанов предпринимал свои собственные попытки построить марксистское учение о языке (За марксистское языкознание
, 1931) и в связи с этим одним из первых занялся вопросами социолингвистики, соотношения внутриязыковых и социальных факторов в развитии языка, отношений между литературным языком и диалектами, изучал изменения в русском языке после революции. Участвовал в создании письменностей и литературных норм для языков народов СССР, особенно языков Средней Азии; последним его делом стала разработка дунганского алфавита, принятого незадолго до ареста и гибели ученого.

Поливанов занимался также поэтикой, был близок к литературоведам русской формальной школы. Переписывался с Р.Якобсоном, печатался в изданиях Пражского лингвистического кружка. В конце жизни составил второй в СССР после словаря Н.Н.Дурново словарь лингвистических терминов, изданный лишь в 1991. Многие труды Поливанова не были изданы и не сохранились.

Незадолго до 30 октября, дня политзаключенного в СССР, я вернулся из командировки в Ташкент, где проходила всесоюзная научно-практическая конференция, посвященная 100-летию со дня рождения профессора Евгения Поливанова, гениального русского лингвиста.

И в тот памятный вечер, когда на полутемной, инфернальной площади Дзержинского отец Глеб Якунин* служил панихиду по миллионам жертв тоталитарного режима, когда был открыт в сквере на Лубянке памятный знак – , а стены мрачных (но явно напуганных!) зданий КГБ билось гневным эхом слово Сергея Ковалева и Льва Разгона, Алеся Адамовича, Юрия Карякина и Сергея Станкевича, я зажег близ соловецкого камня свою поминальную свечу.

У Евгения Дмитриевича Поливанова нет «официальной» могилы, она неизвестна, ибо он также был казнен палачами с «чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем» – в 1938 году. Но теперь, как и миллионы наших убиенных циничным режимом сограждан, Евгений Дмитриевич обрел хотя бы такой, «условный» памятник. И ему тоже была провозглашена Вечная память…

Холодный ветер трепал хрупкое пламя наших свечей, как будто смертное дыхание лубянских зданий-айсбергов хотело их уничтожить, заморозить. Но пламя памяти о жертвах режима теперь, хочу надеяться, нами надежно защищено. Ибо в этой защите – гарантия нашей собственной свободы. И даже жизни…

Жизнь же профессора Поливанова была фантастична. Его вклад в российское и мировое языкознание – просто огромен. Очень весомы его заслуги и в деле языкового строительства, в создании новых алфавитов для ряда народов нашей страны.

Однако, если славянский просветитель Мефодий (он вместе с братом Кириллом создал славянскую письменность), уже будучи в сане архиепископа, преследовался немецким духовенством и был ввергнут на некоторое время в тюремное узилище, то просветитель нового, «революционного» времени Евгений Поливанов подвергся политическому шельмованию научными оппонентами, изгнанию из ведущих научных центров, а в итоге был просто уничтожен своими же соотечественниками в годы сталинских репрессий. История во многом любит повторения, только зачастую вовсе не в виде фарса, как это принято считать, а в более жестоком варианте.

У одного из известных поэтов я встретил мысль о том, что главная общность поэтов – в их отличии друг от друга: поэзия – моноискусство, где судьба, индивидуальность доведены порой до крайности. Такой индивидуальностью, доведенной до крайности, был и профессор Поливанов.

Мудрый и цепкий словом Виктор Шкловский, знавший Поливанова в молодости по работе в известном ОПОЯЗЕ (Общество изучения поэтического языка) вместе с В.А. Кавериным, О.М. Бриком, В.Б. Томашевским, Б.М. Эйхенбаумом, В.М. Жирмунским, уже в наше время отозвался о Поливанове переполненной внешним парадоксом, но абсолютно точной фразой:

«Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком».

Поливанов, как принято в таких случаях писать, был сыном своей эпохи, человеком, преисполненным революционного романтизма и честно служившим режиму, установившемуся после октябрьского переворота 1917 года.

Его вера и верность достойны уважения.

«Я встретил революцию как революцию труда. Я приветствовал именно свободный любимый труд, который для меня стал рисоваться полезным именно в революционной обстановке».

Под этими словами Е.Д. Поливанова могли бы поставить свою подпись десятки отечественных ученых, поверивших большевикам и принявших революцию не только сердцем, но и умом.

Действительно ли Поливанов был уникальным человеком? Один из основных отечественных биографов ученого, увы, уже покойный профессор В.Г. Ларцев из Самарканда (автор вышедшей крохотным тиражом в 1988 году книги о Евгении Дмитриевиче), совершенно справедливо отмечал, что Е.Д. Поливанов, будучи прежде всего языковедом, занимался кроме того педагогикой, этнографией, фольклористикой, текстологией, литературоведением, логикой, психологией, социологией, историей, статистикой и другими науками (причем познания в этих областях знания, как и владение десятками языков и диалектов, конечно же, непосредственно отразились на многочисленных открытиях Е.Д. Поливанова в лингвистике, часть из которых имеет мировое значение).

Уникальность ученого помимо всего заключалась и в степени его вовлеченности в общественную жизнь страны, что шло параллельно с его научными изысканиями: выполнение ответственнейшего задания Ленина, работа под руководством первого наркоминдела Троцкого, тесное сотрудничество с Коминтерном и многое другое, о чем многие одаренные ученые-лингвисты той поры не могли даже и помыслить.

А чего стоит поединок Поливанова с марризмом? Самоотверженность, граничащая с безрассудностью, исключительная научная объективность и природный дар пытливого исследователя заставили его открыто и почти в одиночестве выступить против «пролеткультовского» учения академика Н.Я. Марра о языке и одновременно против складывавшегося культа личности Марра в науке!

И когда в 1950 году под видом «свободной дискуссии о языке» в газете «Правда» кремлевский горец, желавший стать Корифеем Всех Наук, раздраконил «аракчеевский режим в языкознании» (им же самим, между прочим, во многом и порожденный) и само «новое учение о языке» Н.Я. Марра и его верных последователей, то в своей критике этой псевдонаучной теории Сталин… повторил многое из того, что Поливанов доказывал марристам еще в конце 20-х годов!

Удивительная своеобычность Евгения Дмитриевича Поливанова заключалась и во многом другом.

Например, в его собственной литературной деятельности поэта и переводчика (он писал интересные стихи, о чем свидетельствует сборник «Метаглоссы», поэма «Ленин», был одним из первых и наиболее эрудированных переводчиков киргизского народного эпоса «Манас» на русский язык).

Или в особенностях его быта, крайне аскетического, а порой и с элементами, как бы заимствованными из авантюрных романов.

Или, например, в степени овладения другими языками: когда ученый приехал в Нукус, то ему понадобился лишь месяц для того, чтобы изучить каракалпакский язык и совершенно безупречно прочитать на нем доклад перед каракалпакской аудиторией!

Однако – как ни страшно об этом говорить – судьба такого одаренного человека не была уникальной для тоталитарного режима, для эпохи сталинщины, ибо он разделил горькую участь многих других выдающихся деятелей отечественной науки: историков и литературоведов, математиков и физиков, биологов и экономистов, тысяч и тысяч незаурядных исследователей.

Поливанов родился 28 февраля (12 марта) 1891 года. 25 января 1938 года он был расстрелян. Посмертная реабилитация пришла к ученому лишь в 1963 году.

Вениамин Александрович Каверин написал о Поливанове такие строки:

«И сам Е.Д. Поливанов, и то, что он сделал, и его судьба – необыкновенны и должны войти в историю русской науки».

Слова эти звучат как эпитафия. Но нет могилы, на которой мог бы быть установлен памятник Е.Д. Поливанову, а на нем – начертаны эти строки Каверина…

Забегая вперед, хочу сказать, что несмотря ни на какие преграды и противодействия неосталинистов, неомарристов (противодействие это – не миф, знаю о нем на своем личном опыте, чуть не ставшем горьким…), истина все же торжествует. И легендарный профессор Поливанов занимает ныне одно из наиболее почетных мест в истории нашей филологии (хотя огромный его вклад в науку до конца еще не оценен и даже не полностью известен, а многие рукописи безвестно канули в бездонные подвалы НКВД или уничтожены их хозяевами). И я просто по долгу совести обязан самым добрым словом вспомнить и назвать тех советских ученых, которые способствовали торжеству справедливости в отношении Евгения Дмитриевича: это – В.М. Алпатов, Ф.Д. Ашнин, В.П. Григорьев, В.К. Журавлев, С.И. Зинин, Вяч.Вс. Иванов, Л.Р. Ройзензон, А.Д. Хаютин и другие.

Конечно, совсем особая роль в исследовании научного наследия Поливанова принадлежит нашему уважаемому современнику Вячеславу Всеволодовичу Иванову, другу Пастернака, лауреату Ленинской премии, народному депутату СССР, академику. Он был не только «подписантом» 60-70-х годов, не только был изгнан из МГУ в 1959 году «в рамках антипастернаковской кампании»; это именно Вячеслав Всеволодович, движимый вечной идеей справедливости, заставил неуклюже оправдываться бывшего генерального прокурора СССР А.Я. Сухарева прямо во Дворце съездов Кремля при ответе на вопрос об участии Сухарева в гонениях на советских диссидентов…

Хочу подчеркнуть, что еще до официальной реабилитации Евгения Дмитриевича Вяч.Вс. Иванов опубликовал в журнале «Вопросы языкознания» (№ 3 за 1957 год) статью «Лингвистические взгляды Е.Д. Поливанова» (замечу также – с первой библиографией трудов Е.Д. Поливанова).

Большим событием стал выход в свет книги Е.Д. Поливанова «Статьи по общему языкознанию» (М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1968), составителем которой выступил профессор А.А. Леонтьев.

А в начале лета 1968 года читатели получили прекрасную книгу профессора В.Г. Ларцева «Евгений Дмитриевич Поливанов: Страницы жизни и деятельности» (М.: «Наука»), в которой можно найти и своеобразный творческий портрет ученого, и подробный рассказ о многих этапах его жизни, и интереснейшие воспоминания людей, знавших Евгения Дмитриевича, и своеобразную краткую антологию его литературных работ.

Вовсе не случайно, что в других воспоминаниях – «Мой путь в науке», – принадлежащих перу бывшего директора Института русского языка АН СССР Ф.П. Филина (а эти воспоминания, опубликованные в журнале «Русская речь» № 2 за 1988 год, нам пытаются навязать чуть ли не как «наиболее объективный взгляд» на историю советской лингвистики), имя Е.Д. Поливанова среди трех десятков названных Филиным фамилий крупных советских филологов вообще даже не упоминается.

Эта фигура умолчания имеет свои причины. Филин был одним из наиболее энергичных адептов «нового учения» о языке Н.Я. Марра и одним из последовательных продолжателей линии своего учителя как жесткого идеологического «организатора» филологической науки (уже в конце 60-х – начале 70-х годов Филин печально прославился своими гонениями на инакомыслящих филологов, которые он весьма успешно организовывал в духе марристских расправ с оппонентами, и творил это по указанию отдела науки ЦК КПСС и «компетентных органов»).

Поэтому теперь, когда по многим первоисточникам и архивным материалам, по исследованиям названных мною ученых и воспоминаниям современников Е.Д. Поливанова нам довелось наконец-то близко встретиться с жизнью и творчеством Евгения Дмитриевича, мне иногда кажется, что некоторые строки Пастернака были посвящены именно этому ученому:

Кому быть живым и хвалимым,
Кто должен быть мертв и хулим,
Известно у нас подхалимам
Влиятельным только одним.

Жизнь и творчество Е.Д. Поливанова были настолько необычны и насыщенны, что даже автор единственной книги о нем В.Г. Ларцев, как мне показалось, был в некоторой растерянности от этой биографической стихии и явно не смог в заданный объем своего издания поместить все, что хотел бы. Мне это в кратком очерке тем более не удастся. Но все же попробую хотя бы кратко вам показать, что судьбе вовсе не случайно было угодно избрать именно Евгения Дмитриевича Поливанова главным научным оппонентом Николая Яковлевича Марра (ибо Марр тоже во многом был – и это объективный факт! – личностью незаурядной!..), а затем отдать на заклание Ее Величеству Системе.

Е.Д. Поливанов окончил Петербургский университет, где он был учеником академика И.А. Бодуэна де Куртенэ и Л.В. Щербы, в 1912 году. Одаренного молодого ученого оставили работать на кафедре сравнительного языкознания (а обучался он в университете на славянско-русском отделении историко-филологического факультета и факультета восточных языков, где, кстати, Поливанов слушал у Марра курс грузинского языка).

И до событий октября 1917 года, и после них Е.Д. Поливанов занимался педагогической и научно-исследовательской работой самым активным образом.

Трудно перечислить все его места работы и должности. Назовем лишь некоторые: приват-доцент факультета восточных языков Петроградского университета (по японскому языку), профессор факультета общественных наук Петроградского университета (это уже с 1919 года), профессор японского языка Института живых восточных языков в Петрограде, заместитель председателя Научного совета Наркомпроса Туркестанской АССР, профессор Туркестанского восточного института в Ташкенте и Среднеазиатского государственного университета, член Научного совета Всесоюзного центрального комитета нового тюркского алфавита, председатель лингвистической секции Института языка и литературы Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), профессор кафедры языка и литературы Узбекской государственной педагогической академии, Узбекского государственного научно-исследовательского института культурного строительства в Ташкенте, профессор Киргизского института культурного строительства и педагогического института в г. Фрунзе и так далее. Да разве дело в этих серьезных должностях?!

Е.Д. Поливанов был основоположником многих направлений, по которым развивается ныне отечественная и мировая лингвистика. Вот как однажды отозвался об ученом Вяч.Вс. Иванов:

«Создание Е.Д. Поливановым… оригинальной лингвистической концепции и ее обоснование фактами очень большого числа самостоятельно изученных языков различных семей было возможно благодаря объединению в его лице исключительно одаренного полиглота, талантливого япониста, китаеведа, тюрколога и лингвиста-теоретика, хорошо знакомого не только с русской и западноевропейской, но также дальневосточной и арабской лингвистикой».

Кстати, о знании языков: думаю, что и сам Е.Д. Поливанов точно не знал числа языков, которыми владел, хотя считал, что знает французский, немецкий, английский, латинский, греческий, испанский, сербский, польский, китайский, японский, татарский, узбекский, туркменский, казахский, киргизский, таджикский – то есть шестнадцать языков. Учтите, что он владел тонкостями многих диалектов восточных языков; в 1964 году знавший Поливанова старый дехканин Махмуд Хаджимурадов на вопрос о том, как говорил на его диалекте узбекского языка Евгений Дмитриевич, ответил коротко и исчерпывающе: «Лучше меня…»

Биографы Поливанова считают, что помимо названных он владел еще и (по крайней мере, лингвистически) абхазским, азербайджанским, албанским, ассирийским, арабским, грузинским, дунганским, калмыцким, каракалпакским, корейским, мордовским (эрзя), тагальским, тибетским, турецким, уйгурским, чеченским, чувашским, эстонским и некоторыми другими языками…

Весьма значителен вклад Евгения Дмитриевича Поливанова в изучение конкретных языковых систем: для многих из них он создал научные грамматики, описания диалектов, провел анализ звукового строя, создал словари, учебные пособия. Не случайно Поливанов и ряд его современников-языковедов, участвовавших в сложнейшем деле языкового строительства в СССР, называют новыми Кириллами и Мефодиями.

Между прочим, у Евгения Дмитриевича есть интереснейшие работы, посвященные преподаванию русского языка как народного и ряда языков народов СССР русскому населению, в том числе – взрослым (что оказалось чрезвычайно актуальным делом в наши, сложные и противоречивые 80-90-е годы XX столетия!).

Можете представить себе мое волнение, когда, уже в течение двух лет занимаясь судьбами репрессированных филологов и, в первую очередь, Поливанова, совершенно неожиданно в одном из забытых книжных шкафов библиотеки деда я нашел небольшую книжечку в матерчатом, выцветшем зеленом переплете, на титульном листе которой было напечатано: «Профессор Востфака САГУ, Д. Член Росс. Асс. Научно-Исслед. Ин-тов (по восточной секции) Е.Д. Поливанов. Краткий русско-узбекский словарь. Акц. О-во «Туркпечать», 1926»… С волнением читал я предисловие, написанное Евгением Дмитриевичем к этому очень интересному учебному словарю! Вышел он тогда, во второй половине 20-х годов, тиражом в 10 тысяч экземпляров…

Особенно много сделал Поливанов для развития теории языка, для теоретической лингвистики. Приведу опять-таки лишь некоторые примеры.

…Первым в науке он распространил принцип системности на историю языка. …Поливанов разработал теорию фонологических изменений во всем многообразии их взаимосвязей и взаимообусловленности (именно эту теорию разовьет позже Роман Якобсон, и она получит мировое признание). …Многое сделал Евгений Дмитриевич для вскрытия причин языковых изменений (его концепцию, правда, не вполне в духе Е.Д. Поливанова, позже использует французский лингвист А. Мартине, например, в книге «Принцип экономии в лингвистике»). …Е.Д. Поливанов, по сути дела, явился основоположником советской социолингвистики. …Немало нового внесено ученым в теоретическое осмысление языковых контактов, в частности, их механизмов.

Да разве перечислишь все области науки, в которых ощутимы результаты его исследований: ведь это еще и изучение типологии ударения, фонологической роли слога, описание «звуковых» жестов и многое другое.

Разумеется, волновали его и пути создания марксистской лингвистики. Поливанов не только в ряде статей, а затем и в публичной дискуссии (получившей название «поливановской») 1929 года выступил против идей Марра, но сумел даже в 1931 году, находясь уже практически в научном изгнании, выпустить в издательстве «Федерация» сборник научно-популярных статей под наименованием «За марксистское языкознание»: эта книга на общем фоне триумфа «пролеткультовской» теории Марра, столь нужной в ту пору утверждающемуся сталинизму, была сильным ударом по позициям марристов и, пожалуй, последним контрнаступлением традиционного языковедения…

Научное наследие Поливанова огромно. По данным Л.Р. Концевича, одна только библиография его работ, изданных при жизни Евгения Дмитриевича и после его смерти, охватывает свыше 200 названий.

Около 60 рукописей хранится в разных архивах – они известны. Но при этом удалось собрать около 220 (!) названий тех неопубликованных работ, которые еще не обнаружены. И, возможно, большая часть из них уже безвозвратно утрачена – таков удел конфискованных архивов практически всех репрессированных ученых.

Хотя в последнее время вдруг из потайных сундуков госбезопасности то и дело «всплывают» рукописи некоторых поэтов, писателей, естествоиспытателей. Еще и еще раз приходится спрашивать нынешних руководителей КГБ: когда мы перестанем быть иванами-не-помнящими-родства и с этих тайных хранилищ падут наконец все замки? Сохранилось ли в них что-либо из наследия Е.Д. Поливанова?!

Революционное движение он принял всем сердцем. Биографы пишут, что первым политическим выступлением был его протест против империалистической войны: Поливанов написал на испанском (!) языке антивоенную пьесу, за что был арестован и отсидел неделю в тюрьме. Сам Евгений Дмитриевич писал о себе, что от пацифизма пришел к интернационализму. До октября 1917 года Е.Д. Поливанов несколько месяцев работал в отделе печати МИД Временного правительства (он был тогда левым меньшевиком, мартовцем).

В 1919 году петроградский профессор вступил в РКП(б).

Но еще до этого он стал широко известен как друзьям революции, так и ее противникам и оппонентам. Советской же власти особенно пригодилось его знание языков: талант полиглота и дарование исследователя получили необычное применение – Поливанову было поручено заниматься в Народном комиссариате иностранных дел всеми связями со странами Востока (по должности это был уровень одного из руководителей наркомата), а параллельно с этим – поиском и публикацией тайных договоров царского правительства. Такова была идея Ленина, выраженная в Декрете о мире: «Тайную дипломатию Правительство отменяет (правда, отменено это было, как мы теперь знаем, ненадолго… – М.Г.)», со своей стороны выражая твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом, приступая немедленно к полному опубликованию тайных договоров, подтвержденных или заключенных правительством помещиков и капиталистов с февраля по 7 ноября (25 октября) 1917 г..

Следует заметить, нисколько не умаляя «заслуг» известного революционера, балтийского матроса Николая Маркина, чье имя традиционно связывается с публикацией договоров, что очень большая роль в этом деле принадлежит именно Е.Д. Поливанову. Не случайно в ноябре 1917 года «буржуазная» газета «Наша речь» озабоченно писала:

«В министерстве (иностранных дел. – М.Г.) все время хозяйничает г. Поливанов, приглашенный на амплуа специалиста по расшифровке тайных договоров, и секретарь народного комиссара г. Залкинд».

В 1918 году Е.Д. Поливанову было поручено еще одно необычное, но важное дело. Он ведет политическую работу среди петроградских китайцев (их с начала XX века в городе на Неве было очень много). Молодой востоковед стал одним из организаторов «Союза китайских рабочих», редактировал первую китайскую коммунистическую газету, был связан с китайским Советом рабочих депутатов и с теми китайскими добровольцами, которые сражались на фронтах гражданской войны…

С 1921 года Поливанов работал в Коминтерне: переехав в Москву, он становится помощником заведующего Дальневосточной секцией Коминтерна (именно Коминтерн в том же году командирует его в Ташкент)…

А сколько сделал «красный профессор» и интернационалист Поливанов для решения национально-языковых проблем в молодом Советском государстве! И все это – лишь отдельные этапы той другой стороны жизни, которую в наше время привыкли определять казенным советским словосочетанием «общественная работа»…

К тому же Поливанов был инвалидом: еще в юношеском возрасте он при достаточно таинственных обстоятельствах потерял кисть левой руки!

Стоит согласиться – то был человек необыкновенной судьбы, энергии, дарования и работоспособности. Вениамин Каверин сделал Евгения Дмитриевича одним из своих литературных героев – вспомним роман «Скандалист, или вечера на Васильевском острове», образ профессора Драгоманова, а также рассказ «Большая игра».

И тот же Вениамин Александрович так писал в своих мемуарах:

«Это нужно быть человеком огромной воли и огромной чести и огромной веры в советскую науку для того, чтобы действовать так, как действовал Поливанов».

Одаренный, образованный исследователь Евгений Дмитриевич Поливанов понял, какую опасность для языкознания, для философии и политики, для обстановки свободного творчества в науке представляет вульгарно-материалистическая и псевдомарксистская теория академика Н.Я. Марра, а также вносившаяся окружением академика обстановка идеологической нетерпимости к научным оппонентам. Открыто выступив против марризма в 1928-1929 годах, он продолжал неравную схватку с ним буквально до самого ареста.

В подборке читательских откликов на роман В. Дудинцева «Белые одежды» встретил я следующую мысль:

«Так трудно и так опасно ходить в чистых, белых одеждах – все норовят кинуть в тебя ком грязи. А в сером балахоне притворства – ужели ты так же чист?! Нет! Вот и получается, что истинным, хотя и безрассудным мужеством обладают лишь те, кто идет по жизни в белых одеждах правды, презирая серые балахоны полуправды и лжи…»

В белых одеждах правды шел к быстро приближавшемуся концу жизни и профессор Поливанов.

В «поливановской» дискуссии Евгений Дмитриевич дал объективный научный анализ теории Марра, причем указал и на ряд ее интересных сторон. Однако марристы, рвавшиеся к Олимпу власти в науке (как и их последователи уже в 60-70-е годы…), напрочь отвергли идею демократического обмена мнениями, чисто научного спора и в духе эпохи обрушили на Поливанова ушат политических обвинений: он был назван «идеологическим агентом международной буржуазии», «разоблаченным монархистом-черносотенцем», «кулацким волком в шкуре советского профессора» и т.п.

Примечательно, что материалы этой дискуссии были опубликованы 1 марта 1929 года в газете «Вечерняя Москва» в рубрике с откровенным названием – «Классовая борьба в науке»…

Когда сталинщина еще только разворачивала репрессивную машину, когда обстановка террора и избиения лучших кадров (от дипломатии до армии, от науки до молодежных организаций) еще не стала обыденной и злой, навет еще не сразу мог привести человека в застенок, научные противники не могли быстро устранить Поливанова, а заодно сломать или уничтожить других ученых.

Но пули постепенно отливались. Правда, поначалу они были не из свинца. Но кто сказал, что в те времена СЛОВО всегда было намного слабее ПУЛИ? Или все-таки еще было слабее?

Уже к концу 1929 года Е.Д. Поливанов был снят со всех должностей, отстранен от научной и педагогической деятельности в Москве (даже изымались из рабочих планов издательств его книги, а уже имевшие наборы в типографиях рассыпались…) и вынужден был уехать в Среднюю Азию, сначала – в Самарканд. От жизни ведущих научных центров страны он был отлучен, имя его там старались не упоминать (или только с руганью)…

Еще один пример. В октябре 1931 года был сдан в печать седьмой том «Яфетического сборника», готовившегося Н.Я. Марром и его последователями. В нем была опубликована рецензия на книгу Е.Д. Поливанова «За марксистское языкознание», во многом примечательная. И даже не тем, что автор скрыл свое имя за инициалами.

Сейчас известно: она вышла из-под пера одного из ближайших подручных (тут уж, простите, другое слово трудно подобрать) академика Н.Я. Марра – некоего С.Н. Быковского. Заметка эта составлена в классических выражениях политического доноса (чем марристы и немарристы любили пользоваться во все времена, вплоть до 80-х годов):

«Основная цель сборника (книга Поливанова была сборником статей. – М.Г.) так сказать, его социальный заказ – это реабилитация современной буржуазной лингвистики. Но так как чрезмерно открытое выступление в Советском Союзе в защиту буржуазной науки, хотя бы в такой до сих пор мало разработанной области, как языкознание, – дело рискованное, – то отсюда и название сборника «За марксистское языкознание», в то время как все содержание сборника направлено против
(выделено Быковским. – М.Г.) марксизма».

Завершалась эта рецензия тоже «достойно»:

«Только полной неосведомленностью руководителей наших издательств в элементарных вопросах марксистского языкознания можно объяснить появление антимарксистской книги в 1931 г. на советском рынке».

Конечно же, это был не единственный «отклик» на книгу Е.Д. Поливанова. В том же духе была выдержана и рецензия Сухотина, опубликованная журналом «Культура и письменность Востока». Вот как она заканчивалась (хотя А.М. Сухотин был в целом – антимарристом):

«Рабочий класс будет продолжать строить не только новое общество, но и свою науку, невзирая ни на смех своих врагов, ни на жалкие потуги своих мнимых попутчиков, силящихся под вывеской «марксизма» протащить старый хлам близкой к окончательному банкротству буржуазной
методологии» (выделено Сухотиным. – М.Г.).

Между прочим, рецензия Быковского показательна еще и тем, что автор уже «освятил» ее, избрав в качестве эпиграфа цитату из Иосифа Виссарионовича Сталина:

«Клевету и мошеннические маневры нужно заклеймить, а не превращать в предмет дискуссии».

Ох, как уже чесались у марристов руки! Как быстро они поняли, какие неограниченные возможности дает им сталинщина в борьбе с научными оппонентами!

Всякий раз, когда на моем рабочем столе появляются новые свидетельства геноцида тоталитарного режима в нашей стране, новые доказательства, как целенаправленно велась властью война с собственным народом, я невольно вспоминаю яркий отрывок из первого послания князю Курбскому, написанного в 1564 году:

«…Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями… Не предавали мы своих воевод различным смертям, а с Божью помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников. А жаловать своих холопов мы всегда вольны, вольны были и казнить… Кровью же никакой мы церковных порогов не обагряли; мучеников за веру у нас нет; когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо… то мы награждаем их великим жалованьем; тот же, который, как я сказал, противится, заслуживает казни за свою вину. А как в других странах, сам увидишь, как там карают злодеев – не по-здешнему!.. А в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою. А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали; если же ты говоришь об изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят…»

В годы массовых репрессий «враги народа» подразделялись в специальных списках, как мы теперь знаем, на три категории. В первую зачислялись самые «опасные»: их уделом преимущественно становилась смертная казнь.

В списки «врагов» по первой категории был зачислен и Евгений Дмитриевич Поливанов, арестованный, по-видимому, в августе 1937 года. 25 января 1938 года тройка
приговорила его к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение незамедлительно – в тот же день.

Долгое время повод для ареста оставался для всех загадкой. Но версий и слухов было предостаточно. По одной, Поливанов был арестован как «троцкист», ибо некоторое время работал под началом Троцкого, даже писал стихи, посвященные Льву Давидовичу. По другой, причиной ареста стали знакомство и связь с Бухариным по линии Коминтерна. Третий «слух» проводил связь ареста Евгения Дмитриевича с делом известного среднеазиатского партийного работника А.И. Икрамова (хотя Икрамов был арестован позже, в сентябре 1937 года).

Размышляя о трагической жизни Евгения Дмитриевича, я думаю, что прав тот современный журналист, который в очерке о жертвах сталинских репрессий и их настрадавшихся детях (у Поливанова, слава Богу, их не было, а жена Бригитта бесследно сгинула в жутких глубинах архипелага ГУЛАГ) написал очень точно и остро, «поймав» ощущение многих людей, державших в своих руках реабилитационные справки репрессированных:

«Две справки о посмертной реабилитации. Короткий стандартный текст. Стиль, чем-то напоминающий «похоронки» фронтовых лет. Нет, эти справки, пожалуй, пострашнее «похоронок». В тех было написано: «Погиб в боях за родину». Здесь же: «Посмертно реабилитирован за отсутствием состава преступления». Там вражья пули, а тут?..»

Вот именно такую, страшную и скорбную похоронку напомнило мне официальное письмо из Военной коллегии Верховного суда на имя Федорова Дмитриевича Ашнина.

Ф.Д. Ашнин – филолог, тюрколог, пожилой человек, давно и последовательно (один из немногих!) занимающийся восстановлением «белых пятен» в истории советского языкознания и судьбами репрессированных филологов. Иначе говоря, Федор Дмитриевич – как раз тот человек, который без всяких указаний «сверху», без широковещательных общественных «инициатив», а просто по велению души уже на деле приступил к составлению «Мартиролога советских языковедов».

Много занимается Ф.Д. Ашнин и судьбой, творческим наследием, обстоятельствами жизни и гибели профессора Е.Д. Поливанова. Вот что ответила ему Военная коллегия на один из запросов:

Военная Коллегия
Верховного Суда
Союза СССР
31 декабря 1987 г.
№ 4н-316/63

тов. Ашнину Ф.Д.
г. Москва

На Ваше заявление, поступившее из КГБ СССР, сообщаю, что Поливанов Евгений Дмитриевич 25 января 1938 года был необоснованно осужден и приговорен к расстрелу.
Приговор в отношении Поливанова Е.Д. был приведен в исполнение в тот же день, т.е. 25 января 1938 года.

тов. Ашнину Ф.Д.
Начальник секретариата Военной коллегии
Верховного Суда СССР
А. Никонов

Только в 1990 году, Ф.Д. Ашнину удалось получить для работы некоторые материалы дела Е.Д. Поливанова. Они позволят прояснить некоторые факты, впрочем, оставляя многое еще «за кадром»…

Теперь абсолютно ясно, что жизнь Поливанова прекратилась насильственным образом – он был казнен. Но произошло это не во Фрунзе, не в Ташкенте, не в северных лагерях. Это случилось в Москве, куда Поливанов был доставлен чекистами после ареста из Средней Азии; здесь, на Лубянке, велось следствие, и в каком-то потаенном уголке Москвы земля приняла прах расстрелянного Евгения Дмитриевича Поливанова.

Ф.Д. Ашнину удалось познакомиться с двумя протоколами допросов Поливанова лубянским следователем из плеяды сталинских инквизиторов. В них нет упоминаний ни о Троцком, ни о Бухарине, ни об Икрамове.

Обвинения – по различным разделам страшной 58-ой статьи с главным упором на… шпионаж! Поливанову было вменено в главную вину перед народом то, что он был якобы завербован японской (!) разведкой и стал ее агентом. Вербовка же, по мнению чекистов, произошла в 1916 году во время поездки Поливанова в Японию…

Пока в документах не обнаружено следов доноса, о котором было известно нескольким современниками Поливанова. По некоторым сведениям, автором навета был ученый-филолог (что совсем не удивительно!). Однако пока это не установлено документально, будем называть его условной фамилией, например, Ратманов.

Лишь в апреле 1963 года Е.Д. Поливанов был посмертно реабилитирован Верховным Судом СССР на основании ходатайства Института языкознания АН СССР (у самого Евгения Дмитриевича не осталось родственников, которые могли бы обратиться с подобным прошением). Верховный Суд отмел все выдвигавшиеся против Поливанова обвинения в «измене Родине».

Но память! Научные работы Поливанова собирались по советским и зарубежным городам и весям: сталинизм и послушные ему научные круги умели уничтожить и саму память об ученых, подвергшихся репрессиям. А когда в сентябре 1964 года в Самарканде была созвана предварительная лингвистическая конференция «Актуальные вопросы советского языкознания и лингвистическое наследие Е.Д. Поливанова», то устроители ее не могли найти тогда даже фотографию Евгения Дмитриевича…

Вот так: исчезали труды, письма, фотографии Поливанова, а труды Марра стояли на самых видных полках, его портреты становились чуть ли не иконой для многих лингвистических учреждений. Имя Поливанова надолго было вообще вычеркнуто из науки, а имя Марра было при жизни его присвоено Институту языка и мышления АН СССР (я уже не говорю об учениках Марра, которые резво расхватывали академические и профессорские звания, престижные и «сытые» должности, места в издательских планах, продолжая благоденствовать даже до нашего времени)…

Прискорбно, но факт: Венский университет установил на своем здании памятную доску в честь русского ученого-эмигранта, выдающегося лингвиста Н.С. Трубецкого. Мы же пока не смогли отнестись с таким же уважением к памяти своего
выдающегося ученого Е.Д. Поливанова, вклад которого в мировое языкознание равнозначен вкладу Трубецкого, а в чем-то и превосходит его.

«Грамматика современного китайского языка». 6-е изд., 2010 г.

Не выполнены решения самаркандской конференции об издании избранных трудов Евгения Дмитриевича (хотя что может быть важнее для науки?!), о дальнейшем целенаправленном поиске его рукописей, о присвоении имени профессора Поливанова улицам в тех городах Средней Азии, где работал Евгений Дмитриевич, сделавший так много для развития и культуры, и образования, и даже национального самосознания народов этой части мира в нашей стране, в первую очередь – узбекского и киргизского народов.

Хотя… Вот, как видите, в октябре 1990 в Ташкенте прошла большая научно-практическая конференция, посвященная столетию профессора Поливанова, на которую приехали ученые из десятков городов разных республик СССР. Узбекскому педагогическому институту русского языка и литературы, главному организатору конференции, хотели даже присвоить имя Е.Д. Поливанова (таково было пожелание ее участников); это, кстати, очень важно для сейчас, в наше непростое время, ибо Поливанов был настоящим интернационалистом – на деле
, а не на словах. Изданы три тома трудов этой конференции, и на обложке – помещен один из известных ныне портретов ученого. В будущем, надеюсь, поливановские чтения станут регулярными и, как это предложили лингвисты из разных городов страны, будут поочередно проходить в Москве, Ленинграде, Фрунзе, Ташкенте, Самарканде. Хорошо это? Без сомнения!

И все же думая о трагической судьбе этого гения, я еще и еще раз мысленно возвращаюсь на Лубянскую площадь, в вечер 30 октября…

Отец Глеб Якунин* продолжал служить панихиду по жертвам тоталитаризма, оплывали слезами свечи и все больше мрачнели стены здания бывшего НКВД.

Я глядел на камень, привезенный с Соловков, а в памяти вставал другой мемориал – в польском местечке Майданек под городом Люблин. Там, на краю бывшего концлагеря, установлена огромная чаша с куполом. В чаше – пепел десятков тысяч умерщвленных людей из разных стран, который вандалы XX века не успели вывезти на поля в качестве удобрений. Знаете, какая надпись окаймляет эту поистине горькую чашу и вырублена в камне?

«НАША СУДЬБА – ВАМ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ!»

Октябрь, 1990 г.
Ташкент-Москва

В сокращенном виде очерк М.В.Горбаневского был опубликован в журнале «Грани» издательства «Посев» во Франкфурте-на-Майне: 1991, № 160, с. 173-193, рубрика «Дневники. Воспоминания. Документы».

Примечание:

*Глеб Якунин – общественный и политический деятель.

8 октября 1993 года на расширенном заседании Священного Синода РПЦ, где рассматривалось дело священника Глеба Якунина, было принято решение предписать священнослужителям воздержаться от участия в российских парламентских выборах в качестве кандидатов в депутаты. Соответствующим Синодальным определением было установлено, что нарушившие его священнослужители подлежат извержению из сана.

В 1993 году лишён Московской Патриархией сана священника за отказ подчиниться требованию о неучастии православных клириков в парламентских выборах.

В 1997 году Якунин был отлучён от церкви за самочинное ношение иерейского креста и священнических одежд, а также общение с самозванным патриархом Киевским Филаретом.

«Невозможное – возможно, а возможное – должно!»

– теоретик языкознания, ученый-востоковед, автор фундаментальных трудов по общему языкознанию, научных грамматик, словарей по русскому, японскому, китайскому, дунганскому, узбекскому, кыргызскому и другим языкам; профессор Петроградского и Среднеазиатского университетов, Киргизского педагогического института, научный сотрудник Киргизского института культурного строительства, консультант республиканского издательства.
Переехал в Киргизию из Самарканда по личному приглашению К. Тыныстанова в июне 1934 года. За небольшой срок, который Е.Д. Поливанов провел в республике, он сумел выполнить огромную работу, прежде всего как исследователь, переводчик эпоса «Манас». Написал несколько статей о принципах русского перевода эпоса, а также организовал и успешно провел одну из крупнейших экспедиций по изучению дунганского языка и этнографии дунган в Кыргызстане.
Сегодня последователями и почитателями его творчества обнаружены некоторые труды Евгения Дмитриевича. Они исследуются и публикуются. Изучать же его творческий и особенно жизненный путь приходится в основном по протоколам допросов «начальников» НКВД или кратким биографиям, написанным рукой самого Е.Д. Поливанова на бланках этих же протоколов. Краткая биография, изложенная Евгением Дмитриевичем в экстремальных условиях, поражает своей подробностью и точностью. 
Поливанов Евгений Дмитриевич родился в 1891 г. в г. Смоленске. Сын служащего – дворянина, образование: среднее – гимназия в г. Риге, высшее – в г. Ленинграде, в 1912 г. окончил университет и Восточную академию, в 1914 г. сдал экзамены на магистра.
Владеет языками: французским, немецким, английским, испанским, китайским, узбекским, кыргызским, туркменским, дунганским, таджикским, латинским, греческим, польским, сербским, татарским, эстонским, русским.
Самостоятельную жизнь начал с 1912 г.
Работал в 1912–1915 гг. при университете в Ленинграде, готовился к профессуре, в это же время преподавал в частной гимназии… и на курсах в г. Ленинграде. В 1915–1920 гг. – приват-доцент в университете, в то же время с мая 1917 г. – член кабинета военной части при Совете крестьянских депутатов в г. Ленинграде, с октября 1918 г. по декабрь 1919 г. – зав. восточным отделом информационного бюро при Совете Народных Комиссаров, одновременно по апрель 1921 г. – организатор китайской коммунистической секции при Ленинградском комитете партии и преподавал в школах при китайской и корейской коммунистических секциях. С апреля по сентябрь 1921 г. работал в Москве зав. восточным сектором КУТВ и помощником заведующего дальневосточным отделом ИККИ, с сентября 1921 г. по 1924 г. – в Ташкенте, профессор САГУ и заместитель председателя ученого совета Туркестанской Республики. Одновременно с 1923 г. – пом. зав. главлита. В 1924 г. четыре месяца в г. Москве – преподаватель восточного отделения Восточной академии. С конца 1924 г. по начало 1926 г. работал в Ташкенте в тех же должностях. В начале 1926 г. выехал в г. Владивосток, где работал профессором университета по сентябрь 1926 г. С сентября 1926 г. по октябрь 1929 г. в Москве – зав. секцией КУТВ, одновременно – председатель Ленинградского РАНИОН. С осени 1929 г. по осень 1931 г. – в Самарканде, в научно-исследовательском институте Узбекистана в качестве профессора. С осени 1931 г. по июль 1934 г. – в Ташкенте, в том же институте (который именовался тогда как Институт культурного строительства, а затем Институт языка и литературы). С июня 1934 г. – во Фрунзе, в научно-исследовательском институте, в то же время – профессор педагогического института (периодически) и консультант Госиздата.
Бывал за границей – в Японии в 1915 и 1916 гг. в каникулярное время в научных командировках, в эти же годы бывал в Маньчжурии (Китай) и Корее.

Исторический портрет лингвиста Е.Д. Поливанова (1)

Уже при жизни он стал всемирно известным ученым, признанным лидером нового направления в лингвистике. Его труды переводились на иностранные языки, особенно ценились и переводились в Японии. В то же время в родном отечестве делалось все возможное, чтобы замолчать его исследования. Опубликованные научные труды были изъяты из обращения, а неопубликованные рукописи и сейчас находятся за «семью печатями» в секретных фондах недосягаемых архивов. И хотя в последнее время стали появляться статьи и книги о жизненном и творческом пути Е.Д. Поливанова, организуются конференции, посвященные его памяти, изданы избранные произведения, имя его все еще не заняло достойного места в исторической науке. В Кыргызстане, где проходили последние три года жизни и научные исследования выдающегося лингвиста современности, где им написаны труды по дунганскому и кыргызскому языкознанию, по манасоведению, пока что не создано серьезных публикаций о Е.Д. Поливанове, не собраны и не изданы последние его исследования, память о его пребывании в республике не увековечена мемориально.
Институтом истории Академии наук Кыргызстана из Самаркандского областного государственного архива получена «Ведомственная анкета Наркомпроса Уз. ССР» Евгения Дмитриевича Поливанова. Анкета из 46 пунктов, заполнена лично Е.Д. Поливановым с подробными ответами на большинство вопросов.  Она отражает основные вехи жизни, причем упор делается не на научно-педагогическую, а на общественно-политическую деятельность. Евгений Дмитриевич даже слегка мистифицирует свою биографию. Так, в графе «год, месяц, число рождения» он выводит: «28 февр. 1892 г.». Хотя, судя по архивной справке, он родился в 1891 г. (именно эта дата была известна всем ученым, исследователям жизненного пути и творчества Поливанова). В другой – из Ташкентского архива – он упорно повторяет 1892 г. Ясно, что это не ошибка ученого, а склонность к сознательной ироничности. Примеры такого рода встречаются неоднократно.
Сохраняя особенности стиля изложения Евгения Дмитриевича, приводим «Краткую биографию» анкеты, в которой он сообщает: «Сын железнодорожника и матери-писательницы, участницы освободительного движения (о ней – в «Историческом вестнике» за 1910 год). По окончании гимназии поступил в университет и одновременно в Восточную академию (окончил их в 1911–1912 гг.). Получил предложение остаться в университете для подготовления к профессуре по кафедрам: 1) русской литературы: 2) сравнительного языкознания; 3) тибетского языка. Избрал сравнительное языкознание, в 1914 году закончил магистерский экзамен и с 1915 года стал приват-доцентом (по японскому языку, а затем по сравнительному языкознанию). В 1917 г. принимал участие в политработе еще до Октябрьской революции (в Совете крестьянских депутатов, где в бюро печати был одним из двух всего имевшихся там интернационалистов), печатался в «Новой жизни» Горького, с Октябрьской революции (с самого первого дня ее) стал на работу Советской власти. Среди всего состава профессуры Петербургского университета стали на сторону Советской власти только двое: проф. Рейснер и я. С тех пор работаю по специальности и в разных должностях на практической работе».
В графе «Научные труды, какие и год их издания» Е.Д. Поливанов записал: «Свыше ста научных работ (из них свыше 20 научных изданий) 1913–1931». В графе «Какими языками владеете?» скромно ответил: «французским, японским, китайским, узбекским, английским и некоторыми другими». На самом деле ученый был полиглотом, поскольку в другой анкете писал о том, что владеет 16 языками (а лингвистически еще двумя десятками). Все это, разумеется, не мистификация.
Обратим внимание еще на один пункт анкеты: «Перерывы в Вашей работе и причины их», ученый ответил: «Конец 1917 года и начало 1918 года ввиду исполнения обязанностей наркома (зам. наркома)». Ответ на вопрос, поставленный в графе, сыграл роковую роль в судьбе Е.Д. Поливанова. Дело в том, что по рекомендации М.С. Урицкого ученый в ноябре 1917 г. был принят в Наркомат иностранных дел, где вскоре стал заместителем наркома по Востоку. Народным комиссаром иностранных дел молодой советской республики в это время был Л.Д. Троцкий (будущий главный враг И. Сталина). В 1931 г., когда заполнялась анкета, о связи с Л. Троцким, даже служебной, упоминать было крайне опасно.
В это время, выполняя непосредственное задание В.И. Ленина по опубликованию тайных договоров царского правительства, ввиду владения восточными языками Е.Д. Поливанов принимал активное участие и в других практических делах. Известна, например, телеграмма, отправленная за подписью Поливанова из Петрограда в Бухару, датированная 21 февраля 1918 года: «Прежде всего требуем публичного признания власти Совета Народных Комиссаров. Отвечайте немедленно» (2).
В 1918–1920 гг. Е.Д. Поливанов активно работает в Коминтерне, одно время он занимал даже должность заведующего восточным отделом. В 1919 г. он вступает в партию большевиков (в анкете даже указан номер его партийного билета – 360054). Но, как он отмечает сам, «выбыл с правом обратного поступления ввиду отъезда на Дальний Восток в 1926 году». В те времена, очевидно, существовало правило: на время загранкомандировки член партии временно выбывает из ее рядов. В. Ларцев, однако, приводит сообщение (со ссылкой на архив АН СССР – ф. 677, оп. 6, д. 224, л.311 об.), что в 1935 г. Поливанов был принят кандидатом в члены ВКП(б). Это был уже фрунзенский период жизни ученого, однако ни в партийных архивах, ни в фондах Киробкома, ни в фондах Фрунзенского горкома партии документов, связанных с партийностью Евгения Дмитриевича, обнаружить не удалось. Не отмечено и присутствие Е.Д. Поливанова на партийных собраниях Института кыргызского языка и письменности, где он в тот период работал.
Но обратимся к научному «багажу», с которым прибыл Евгений Дмитриевич летом 1934 г. в Кыргызстан, и попытаемся определить, каков его научный вклад в лингвистику?
Профессор Е.Д. Поливанов уже в 20-е гг. – автор целого ряда основополагающих трудов, занимал ведущее место среди ученых, занимающихся проблемами сравнительного языкознания, являлся признанным лингвистом-востоковедом… до тех пор, пока не выступил с ревизией яфетической теории «нового учения о языках» Н.Я. Марра. Выступив 4 февраля 1929 г. в Коммунистической академии с докладом «Проблема марксистского языкознания и яфетическая теория», Е.Д. Поливанов оказался в оппозиции к официальному марровскому языкознанию, которое поддерживали А.В. Луначарский и многие представители власти.
Единственным, кто поддержал Е.Д. Поливанова в дискуссии по его докладу против марризма в Коммунистической академии, был Г.А. Ильинский, главные творческие интересы которого находились в области сравнительного изучения славянских языков и издания памятников: старославянских, среднеболгарских и сербских. «Красный профессор» Поливанов и «старорежимный» Ильинский различались возрастом, специализацией, научными и политическими взглядами и едва знали друг друга. Объединяло их лишь беспокойство за науку, позднее они сблизятся трагической судьбой. Не упомянув о позитивной части поливановского выступления с программой построения марксистской лингвистики, Г.А. Ильинский остановился на критике Марра: «Яфетическая теория не только не представляет никакого научного завоевания, не только не заключает в себе никаких новых достижений, но она представляет собой рецидив, возвращение к той младенческой эпохе языкознания, когда, по счастливому заявлению Вольтера, согласные значили мало, а гласные совсем ничего» [см. Поливанов Е.Д. Избранные работы. Труды по восточному и общему языкознанию. – М., 1991. – С. 581]. Фрагменты выступления Г.А. Ильинского напечатаны в комментариях к первому изданию доклада Е.Д. Поливанова в Коммунистической академии. В начале 20-х гг., когда сущность марризма еще не была вполне ясна, живший в Саратове Г.А. Ильинский сотрудничал (как и Е.Д. Поливанов в те же годы) с марровским Яфетическим институтом [см. Мещанинов И.И. Предисловие. – Язык и мышление. – Вып. XI. Л., 1948. – С. 7]. Но теперь ученый не мог молчать.
Следует заметить, что список выступавших в дискуссии по докладу Е.Д. Поливанова готовился заранее. Включение в него Г.А. Ильинского на фоне 17 выступлений в пользу Марра явно имело целью обвинить докладчика в союзе с учеными старой школы против «марксистов», а также дискредитировать и его защитника Е.Д. Поливанова. После этого выступления Г.А. Ильинскому работалось тяжело. Его труды представлялись в лучшем случае неактуальными, а то и вредными. О дальнейшей судьбе Г.А. Ильинского можно прочесть в книге Ф.Д. Ашнина, В.М. Алпатова «Дело славистов: 30-е годы». – М., 1994.
После дискуссии, которая превратилась в шельмование, Е.Д. Поливанов фактически был отстранен от активной научной деятельности, его перестали публиковать в центре, и он вынужден был уехать в Среднюю Азию – сначала в Самарканд, а затем в Ташкент. Здесь он много и упорно работает над письменностью и грамматикой языков коренных народов Средней Азии, продолжает заниматься общетеоретическими проблемами языкознания, основными способами образования языков, их интеграции и интерференции, фонетической эволюцией и… с большим трудом печатается. Современные лингвисты считают, что если бы идеи Е.Д. Поливанова были признаны своевременно, то современное сравнительное языкознание в своем развитии ушло бы далеко вперед. Его идеи были сразу признаны за рубежом, развиты и на родину возвратились гораздо позднее через… иностранную науку.
Уже в начале 30-х гг. вокруг Е.Д. Поливанова сложилась такая грозная атмосфера, что государственные издательства (а других просто не было) опасались публиковать работы «антимарксистского» профессора, вокруг него начали плестись интриги. Общая невыносимая атмосфера усугубилась обострившейся болезнью. Для того чтобы как-то заглушить физические и духовные страдания, он все чаще прибегает к морфию. С годами недуг стал необратимым и в свое время, возможно, стал одним из поводов расправы над ученым.
Известный кыргызский организатор науки, лингвист и тюрколог, поэт и ученый, Касым Тыныстанов, прибывший в Ташкент в это время, не мог оставить без внимания судьбу выдающегося ученого и приглашает его в Кыргызстан. Приказом по Институту культурного строительства от 21 июля 1934 г. профессор Е.Д. Поливанов зачисляется «научным сотрудником института в должности действительного члена по дунганскому сектору…».
Некоторое время он продолжает совмещать научно-педагогическую деятельность в Кыргызстане и Узбекистане. В г. Фрунзе Евгений Дмитриевич с женой Бригиттой Альфредовной Нирк (эстонкой по национальности) поселился вначале в гостинице, а затем в однокомнатной квартире дома № 32 по ул. Дзержинского, ныне проспект Эркиндик – самый элитный в центре столицы республики.
По воспоминаниям современников, Евгений Дмитриевич был худощавым, без левой руки. По некоторым данным, потерял руку в молодости при неосторожной посадке на трамвай; по другим – будучи гимназистом, он на пари положил руку под колесо поезда – еще один пример мистификации, к которой любил иногда прибегать Е.Д. Поливанов.
И сегодня некоторые наши современники могут рассказать удивительные истории, большие и малые о Е.Д. Поливанове. В частности, член-корреспондент Национальной академии наук Арон Абрамович Брудный любезно предоставил возможность опубликовать свои воспоминания: «Евгений Дмитриевич Поливанов был личностью поистине легендарной: иными словами, о нем ходили легенды. Рассказывали, что, читая во Фрунзе лекцию, он привел латинскую пословицу, увлекся и затем еще долго говорил по-латыни, иногда комментируя, что сейчас он говорит на средневековой «варварской» латыни, а вот сейчас – на классической латыни, причем понимал его только один среди сидевших в зале – мой учитель латинского языка Николай Николаевич Ивановский. Или такой рассказ: в Самарканде, уже во второй половине ХХ века проходит симпозиум и возникает дискуссия: насколько хорошо владел Е.Д. Поливанов разговорным узбекским (грамматику он знал блестяще, это признавали все). Обратились к почтенному узбеку, знавшему Евгения Дмитриевича: «Как говорил Поливанов по-узбекски?». Старик встал и спокойно ответил: «Лучше меня».
Академик И. Батманов рассказывал мне такую историю. Он зашел к Евгению Дмитриевичу: дело было вечером, и у того блестели глаза, что означало, что он принял известный фармакологический препарат. Ученые вышли во двор, обсуждая, есть ли «рациональное зерно» в учении академика Марра (что Поливанов решительно отрицал). Батманова укусил комар. Поливанов с полным спокойствием протянул руку – комар немедля сел на нее, стал сосать кровь – и мертвым свалился с его руки. Батманов был поражен. «Кровь» – в виде пояснения сказал Поливанов и продолжал беседу о семантике.
Это легенды, но в нашей семье имя ученого упоминалось с глубоким уважением.
Мой отец знал Евгения Дмитриевича Поливанова и отзывался о нем очень высоко. Он говорил, что Евгений Дмитриевич был живым примером того, что личная честность и научная принципиальность – это ветви одного ствола («как рогатка», объяснил он мне). Выдающийся ученый Виктор Борисович Шкловский, с которым я имел честь быть знакомым, Е.Д. Поливанова знал очень близко и ценил его талант. В.Б. Шкловский рассказал мне, что герой романа В. Каверина «Вечера на Васильевском острове» Драгоманов буквально «срисован» с Поливанова, и этот образ странного, исключительно одаренного человека займет свое место не только в истории литературы, но и в работах биографического характера».
Основная его работа в Институте культурного строительства, вскоре переименованном в Институт кыргызского языка и письменности, кыргызский и дунганский языки, составление учебников, словарей, изучение и перевод на русский язык эпоса «Манас». Но приходилось по совместительству в пединституте преподавать даже… политэкономию. Ученый владел многими языками, быстро мог освоить тот, которым еще не владел; имел обширный круг знакомых среди научной и творческой интеллигенции; увлекательно читал лекции.
Для Кыргызстана, только что вступившего в полосу культурного развития, Е.Д. Поливанов, привлекающий к себе людей огромной эрудицией, ораторским красноречием и каким-то особым внутренним, непередаваемым обаянием, был поистине драгоценной находкой.
Для составления учебника дунганского языка Е.Д. Поливанову необходимы были экспедиции, в которых он смог бы черпать материал. По разным причинам они откладывались, и тогда Евгений Дмитриевич вместе с поэтом Ясыром Шиваза переводит на дунганский язык «Интернационал», заявляет серию научных работ в исследовательский план института, а 28 декабря 1935 г. выступает с большим докладом на манасоведческой конференции в г. Фрунзе.
Только 23 июня 1936 г. Е.Д. Поливанов вместе с молодым научным сотрудником Ян-Шан-Сином отправились в лингвистическую экспедицию, но… согласно жестко расписанному и утвержденному маршруту: в села Александровка, Ырдык, в город Пржевальск и село Каракунуз (Казахской ССР). Как вспоминал Ян-Шан-Син, профессор Е.Д. Поливанов, чтобы скрасить дорогу на тарантасе, обладая феноменальной памятью, наизусть читал «Илиаду» и «Одиссею» на греческом языке несколько часов подряд. В это время он занимался переводом эпоса «Манас», и в пути он также декламировал сотню строф.
Об условиях работы экспедиции свидетельствует распоряжение по институту:
«Начальнику дунганской экспедиции профессору Поливанову.
1.Категорически предлагается следовать по маршруту экспедиции и исключительно с Яншансином. Ваши самостоятельные выезды (без Яншансина) дезорганизуют работу экспедиции.
2.Изменения маршрута (Каракунуз – Каракол) будем рассматривать как нарушение плана работы института, а дорожные расходы и суточные во время уклонения от общего маршрута будем списывать на Ваш счет.
3.Предлагаю из каждого телеграфного пункта сообщать в институт о времени выезда и въезда с указанием общего состояния работы.
4.Работы экспедиции должны быть закончены до 10 августа.
Зам. директора института И. Батманов».
Несмотря на жесткие ограничения, экспедиция состоялась. Евгений Дмитриевич в отчете отметил: «Только благодаря ценным качествам своего сотрудника тов. Яншансина, которого я искренне считаю отличным товарищем по работе, экспедиция смогла сделать то, что она сделала, и в общем удовлетворить тем требованиям, которые ей ставились: в результате экспедиции нами 1) установлен диалектологический состав дунганских наречий на территории сел… 2) сделаны фонетические и морфологические описания дунганских наречий, в том числе доселе мне неизвестного шаньсийского наречия».
В рукописных фондах Института кыргызского языка и литературы сохранились две работы и «Отчет о дунганской лингвистической экспедиции», написанный Е.Д. Поливановым 15 августа 1936 г. В фондах института имеются еще четыре рукописные тетрадки (в свое время их было не менее восьми) по кыргызскому языкознанию, написанные рукой Евгения Дмитриевича и «узнанные» Е.Н. Криницкой, когда-то перепечатывающей его работы.
Более подробно о пока неизученных работах Е.Д. Поливанова и о судьбе когда-то молодой машинистки Жени Криницкой, сосланной в Киргизию жены «врага народа», можно подробнее узнать из исследований академика Национальной академии наук, профессора В.М. Плоских.
В 1935 г. в газете «Советская Киргизия» и в 1936 г. в журнале «Литературный Узбекистан» были опубликованы подстрочные переводы фрагментов эпоса «Манас», выполненные Е.Д. Поливановым. По мнению И.А. Батманова, их можно считать первым подлинно научным переводом с обширными (если не сказать исчерпывающими) комментариями.
Сам Е.Д. Поливанов писал: «Манас» бесспорно занимает первое место среди памятников устно-литературного творчества турецких народов как по художественному, так и по научному своему значению (в качестве ценнейшего объекта литературного исследования). А по своему объему этот колоссальный эпос, в несколько раз превосходящий «Илиаду», должен занять и мировое первенство как самый длинный (и представляющий собою вместе с тем единое сюжетное построение) эпос из всех известных нам народных эпосов других национальностей».
Надо сказать, что ученого никак не удовлетворяла та неорганизованность, которая сопутствовала коллективному переводу эпоса «Манас» на русский язык. Он неоднократно обращался к руководству республики с предложениями о необходимости организации всей работы на научной основе, с использованием всех необходимых и имеющихся в то время в республике возможностей. Но «Манас» в 1936 г. на русском языке так и не был издан.
Небезынтересны и сегодня, причем не только для специалистов, занимающихся этой проблемой, рассуждения ученого о проблемах истории кыргызского языка и этногенеза кыргызского народа. Е.Д. Поливанов поддерживал гипотезу енисейского происхождения кыргызов, связывая с ним отсутствие в Средней Азии другого тюркского языка, близкого кыргызскому. В то же время он говорит о многочисленных этнических компонентах кыргызской народности – как миграционных, так и местных тянь-шаньских. При этом ученый подчеркивал: «смешение вполне различных народностей – в отдельных частностях процесс этот (а значит, и история киргизов) остается еще далеко не освещенным и содержит в себе много спорных для современного востоковедения моментов».
Этот тезис большого ученого сохраняет свое научное значение и для современного кыргызоведения, ибо процесс этногенеза кыргызского народа окончательно еще не выявлен, и в современной науке противоборствуют несколько гипотез.
Е.Д. Поливанов стоял у истоков реформы национальных языков Средней Азии, а вместе со своим коллегой и другом К. Тыныстановым – у истоков реформы кыргызского языка. Он целиком поддерживает классификацию кыргызского языка по четырем диалектам, установленную, как утверждал Е.Д. Поливанов, «выдающимся местным исследователем К. Тыныстановым», – юга Кыргызстана, долины Таласа, Чуйской долины, восточной части Северного Кыргызстана.
Следует отметить, что Евгений Дмитриевич очень высоко ценил лингвистические способности своего коллеги. В одной из рукописных тетрадей ученого читаем: «Исследовательская работа Тыныстанова заслуживает безусловного внимания, так как в ней он вполне самостоятельно подошел к той проблеме морфонологии (т.е. дисциплины, изучающей соотношения и взаимные причинные зависимости фонологической и морфологической систем языка), которая лишь в последние годы… стала разрабатываться западноевропейскими лингвистами». Касыму Тыныстанову, одному из выдающихся первых кыргызских ученых, лингвистов, литераторов и поэтов, в 1936 г. присваивается звание профессора. В этот год только два ученых, глубоко уважающих и поддерживающих друг друга, – Е.Д. Поливанов и К. Тыныстанов удостоены были этого высокого звания.
Путевку в профессоры талантливому кыргызскому ученому К. Тыныстанову также дал Е.Д. Поливанов. Приведем часть его отзыва о научных записках Тыныстанова:
«… считаю нужным указать, что:
1.Тов. Тыныстанов, без сомнения, занимает первое место среди языковедов, занимающихся вопросами националов Киргизии.
2.Начав с задания лексикологического характера, тов. Тыныстанов самостоятельно изобрел оригинальный способ (и технический прибор) для исчерпывающего обследования словарного запаса в индивидуальном языковом мышлении (изобретение это может иметь большое теоретическое и прикладное значение).
3.Работа над словарем привела тов. Тыныстанова к вопросам так называемой «морфонологии»…
4.В области языкового строительства Киргизии в деле преподавания киргизского языка тов. Тыныстанов играл и продолжает играть важнейшую роль.
Ввиду вышеизложенного я считаю, что, несмотря на необходимость пополнить свою подготовку чтением европейской лингвистической литературы, тов. Тыныстанов заслуживает звания профессора по своей специальности. Профессор Поливанов. 10.04.35 г.».
Учеником Е.Д. Поливанова был и К.К. Юдахин, создавший уникальнейший Русско-кыргызский и Кыргызско-русский словари. Очевидно, Е.Д. Поливанов помогал в этой многотрудной работе К. Юдахину. Своим учителем считал Е.Д. Поливанова в те времена молодой кыргызский ученый, а впоследствии крупнейший манасовед Х. Карасаев. Дунганский ученый Ян-Шан-Син до конца жизни помнил экспедицию в дунганские села со своим знаменитым учителем Е.Д. Поливановым. Оказал он большое влияние и на воспитание первых фольклористов Т. Байджиева и З. Бектенова.
Обстановка в институте, да и во всей стране, была непростой. Самое тяжкое заключалось в том, что обоим профессорам приходилось постоянно «оправдывать» свои научные изыскания, которые не вписывались в общеидеологические установки. От К. Тыныстанова неоднократно требовалось «признание» идеологических ошибок, которые он якобы допускал в своих творениях. Продолжал оставаться «под колпаком» и Е.Д. Поливанов. Их постоянно шельмовали, хотя в тематическом плане научно-исследовательских работ института на 1936–1937 гг. их труды по лингвистике значились как основополагающие.
В это же время Е.Д. Поливанов приступил к составлению картотеки кыргызско-русского словаря, научному описанию дунганского языка, готовил очерк истории дунганского письма, исследовал поэтику и принципы русского перевода кыргызского эпоса «Манас», намечал большие научные планы. Ученый активен и в общественной жизни: он ставит вопрос о создании дунганского театра, организации пушкинского юбилея и др. Предпринимает попытку выехать на международный лингвистический конгресс в Данию. В конце июля (или начале августа), находясь в экспедиции, он направляет письмо секретарю обкома партии Белоцкому: «… я получил письмо из Дании от секретаря Комитета по созыву IV Международного лингвистического конгресса с официальным предложением участвовать в этом конгрессе (от 27.VIII. до 4.IX. в Копенгагене, в Дании).
Прошу разрешить вопрос: уместно ли мне выехать на этот конгресс?..». Далее ученый обосновывает (секретарю обкома?!) необходимость своего участия в конгрессе, поскольку его доклады высылались ранее, печатались на французском языке и «теперь же есть важный теоретический вопрос, в котором важно было бы отстоять марксистскую линию историко-лингвистического исследования…». И несмотря на «марксистскую линию», резолюция–отписка: «Это дело не обкома, а Центрального правительства – кому ездить на заграничные конгрессы». В Данию на конгресс Е.Д. Поливанов так и не поехал.
Наступил 1937 год. Ни одна из научных работ ученого в этот год не была издана. Не увидели свет и непревзойденные лингвистические труды К. Тыныстанова. Не пришлось друзьям и коллегам тем летом побывать в лингвистических экспедициях. Оба профессора 1 августа 1937 г. были арестованы. А 3 августа появляется приказ по институту: «§ 1. К. Тыныстанова как неоправдавшего доверия и на протяжении ряда лет не дававшего научной продукции институту с работы 1 августа сего года снять.
§ 2. Е.Д. Поливанова как неоправдавшего доверия и срывавшего выполнение производственного плана сего числа с работы снять».
Тем же приказом из обращения были изъяты сборники трудов института – «Вопросы орфографии киргизского языка», «Вопросы орфографии дунганского языка» и работа И. Батманова «Части речи в киргизском языке», изданная под редакцией Поливанова. Из набора была изъята работа Е.Д. Поливанова «Принципы терминологии дунганского языка». Работу Ян-Шан-Сина «Ганьсуйский и шансийский диалекты», находящуюся в стадии набора, решено было приостановить до пересмотра.
Е.Д. Поливанов был арестован по распоряжению из Москвы, переданному телеграммой через Алма-Ату наркому внутренних дел Киргизской ССР Четвертакову 30 июля 1937 г.: «Основание телеграммы товарища Фриновского арестуйте и направьте спецконвоем Москву третий отдел востоковеда Поливанова Евгения бывшего 1917 году заместителем Троцкого. Наркоминдела Турбина работающего научной работе Киргизии. Задин».
Арестован был Е.Д. Поливанов 1 августа 1937 г., на квартире предварительно провели обыск, но протокол составили лишь на следующий день. Имущество и обстановка в квартире были настолько скудны, что опись в протоколе состояла буквально из нескольких строк: «Изъято для представления в УНКВД следующее: разной переписки, книги, письма в одном рюкзаке, паспорт за № АЖ 118431».
Первый допрос ученого был произведен 4 августа в г. Фрунзе, и по неизвестным причинам протокол оказался в деле жены Евгения Дмитриевича – Бригитты Альфредовны. Протокол допроса – фактически краткая биография ученого.
Арестованного Е.Д. Поливанова перевозят в Москву и устраивают допрос с «пристрастием». Сохранилось заявление Евгения Дмитриевича от 1 октября 1937 г. «начальству следователей, ведших допросы»: «Я обвиняюсь в шпионаже в пользу Японии по ст. 58-1а. Прошу о прекращении тяжелых приемов допроса (физического насилия), так как эти приемы заставляют меня лгать. Добавлю, что я близок к сумасшествию».
То же Е.Д. Поливанов повторил во время суда 25 января 1938 г., добавив, что работал всегда честно и шпионом никогда не был. И все-таки обвинительное заключение от 31 октября 1937 года по делу Е.Д. Поливанова звучало так: «Виновным себя признал…
1. В 1916 г. японским разведчиком Яманаси был завербован в японскую разведку.
2. По заданию японцев поступил в царскую разведку.
3. После Октябрьской революции занимал пост замнаркоминдела (наркомом был Троцкий), сообщая японцам о всей деятельности Наркоминдела.
4. Проводил определенную шпионскую и террористическую работу по заданию японской разведки.
5. Находясь на работе в Средней Азии, передавал японцам по этому вопросу свои развернутые соображения, т.е. обвиняется в преступлениях ст. 58’а УК РСФСР.
Вследствие изложенного Поливанов Е.Д. подлежит преданию суду Военной коллегии Верховного суда СССР с применением закона от 1.XII.1934 г.».
Жена Евгения Дмитриевича Бригитта Альфредовна долгое время ничего не знала о судьбе мужа. После безрезультатных хлопот во Фрунзе выезжает в Ташкент, предполагая, что его туда переправили, и пишет письма в Москву.
Черновик одного из писем на имя прокурора СССР Вышинского от января 1938 года в следственном деле Б.А. Поливановой в архиве КГБ Кыргызстана обнаружил академик В.М. Плоских. Ему разрешено было сфотографировать это письмо. А автору этих строк довелось буквально трясущимися от волнения руками перепечатывать на машинке с трудом читаемые из-за слез слова, разъединенные порывами черновика. Трудно передать, какой неподдельной болью друга и соратника, беспокоящегося за судьбу великого ученого, отдает все содержание письма. Сердце холодеет, когда думаешь об отчаянии и безысходности этой героической женщины в те страшные годы репрессий, когда царил полный беспредел.
Письмо очень плохо сохранилось, отдельные слова читаются с трудом, имеются пропуски. Совершенно очевидно, что Бригитта Альфредовна находилась в состоянии тяжелейшего морального кризиса все эти трагические шесть месяцев после ареста Е.Д. Поливанова. Приведем некоторые выдержки из этого письма: «Глубокоуважаемый товарищ! Шесть месяцев я терпеливо ждала каких-нибудь результатов – и только теперь, когда я убеждаюсь, что мне без Вашей помощи не обойтись, я решаюсь отнять у Вас частицу Вашего времени и просить Вашего любезного внимания к моему делу.
Я – жена профессора Евгения Дмитриевича, хорошо известного в лингвистической науке и своими открытиями в области лингвистики, и своей бесконечной работоспособностью, и преданностью науке…
Арест был неожиданным и сильным ударом (…) для мужа, ибо все окружающие лица (…) знали, что мой муж был совершенно (…). Кроме того, он уже 27 лет подряд (…был? … [тяжело болен?]…».
Далее на обороте страницы:
«Примерно в середине августа, придя в НКВД г. Фрунзе, я узнаю от коменданта, который, возвращая мне часть взятых при обыске вещей, сказал, что мужа моего нет во Фрунзе, что он переведен. Но никакими способами я не могла узнать о его местонахождении. Следователь Маргайтис, ведший дело, меня упорно не желал принять после перевода мужа, а заявление начальнику управления НКВД с моей просьбой указать мне место нахождения моего мужа оставалось без ответа.
Муж мой, взятый в летних брюках и рубашке, в таком виде и пропал неизвестно куда. Напрасно прождав (полтора…?) месяца, я выехала из Фрунзе в Ташкент в надежде…».
Второй лист, видимо, продолжение и окончание письма, лучше сохранился: «Я снова послала запрос во Фрунзе, к тому же следователю Маргайтису и, кроме того, просьбу наркому внутренних дел Киргизии тов. Лоцманову – сообщить мне, где находится мой муж, куда он мог бесследно исчезнуть?.. Скоро уже 1 ½ месяца, как я отправила упомянутые запросы во Фрунзе, но ответа нет до сих пор ни от тов. Маргайтиса, ни от т. Лоцманова. Я просто в отчаянии, я не знаю, куда мне еще обратиться.
И вот теперь опять во мне загорелась искра надежды – я знаю, что Вы, тов. Вышинский, не оставите без ответа отчаявшегося человека. Я прошу Вас посоветовать мне – как узнать мне судьбу мужа? Я прошу Вас дать распоряжение соответствующим органам о том, чтобы они известили меня о судьбе моего мужа. Может быть, он в Москве? Кончено ли следствие, был ли суд и в чем его обвиняют? Обо всем этом прошу Вас помочь мне узнать…
Простите за беспокойство, за отнятое у Вас время.
глубоким уважением Б. Поливанова.
Мой адрес: Ташкент, гл. почтамт, до востребования. Б. Поливановой.
Домашний адрес: Ташкент, Сенная площадь, коллектив № 8, дом 83».
Разумеется, никакого ответа от Вышинского не последовало. Возможно, он не дошел до нее. А вот домашним адресом воспользовались работники НКВД для ареста Бригитты Альфредовны 10 апреля 1938 г.
Постановлением тройки НКВД от 13 ноября 1938 г. она была обвинена в том, что «являлась агентом польской разведки, собирала шпионские сведения и дискредитировала карательную политику Сов. власти. Поливанова Бригитта Альфредовна приговорена к исправтрудлагерю на десять лет».
По некоторым отрывочным данным, Б.А. Поливанова о

Имя Евгения Дмитриевича Поливанова,
крупнейшего отечественного лингвиста-полиглота, теоретика языкознания,
создателя букварей и учебников для народов нашей страны, известно во всем мире.
Трудно оценить подлинные масштабы дарования этого человека. Поливанов оставил
богатейшеенаследие в языкознании,
педагогике, литературоведении, истории, этнографии. «Даже если говорить пока
только об изданных работах,одних книг,
(включая брошюры) он успел опубликовать 28, а всего число работ, изданных при
его жизни, достигает 140…- пишет А.А.Леонтьев. – Из чего этонаследиескладывается? Основное место в нем занимают две темы: японоведение и
тюркология. Самая перваяпубликация
Поливанова посвящена японскому языку; самая последняя – китайскому». Известно,
что с 1913 по 1931 год Поливанов создал свыше сотни научных трудов. Но и
меньшая ихчасть, которая дошла до наших
дней, позволяет считать Евгения Дмитриевича выдающимся языковедом XX столетия.
Поливанов знал лингвистическине
менее35 языков. Л.В. Щерба называл его
«мой гениальный ученик». Онеобыкновенных способностях ученого ходили легенды. Говорили, что
Поливанов мог всего за несколько часов написать научный труд! Для него важнее
всего был поиск научной истины и удовольствие от самого процесса исследования.

Среди отечественных и зарубежных лингвистов трудно найти
человека столь яркого, каким был Поливанов. Революционер, организатор отряда
красных китайцев в годы гражданской войны, дипломат, автор первоначального
варианта Брестского мира, просветитель, один из основателей первого в Средней
Азии университета, — многое было в жизни это по истине удивительного человека,
судьба которого сложилась трагически. Недолгим был творческий путь Евгения
Дмитриевича. Дворянин по происхождению, он всем сердцем принял Октябрь 1917, но
сначала тридцатых годов оказался в изоляции.

Мыслям Поливанова, который не всеми современниками был принят и
достойно оценен, созвучны слова Маяковского:

Я хочу быть
принят своей страной,

Я не буду
понят — что ж.

По родной
стране пройду стороной,

Как проходит
косой дождь.

Работы Евгения Дмитриевича не публиковались в Москве и
Ленинграде: он потерял работу и смог ее найти лишь в Киргизии. В августе 1937
года Поливанов был арестован по ложному обвинению и в январе 1938 года
расстрелян.

Десятки научных трудов ученного- таки не были напечатаны, потому
что многое из его научного наследия пропало при аресте или еще раньше.

«Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным
гениальным человеком», — сказал о немлитературовед В.Б.Шкловский. Однако признание к Поливанову, как это
часто бывает с гениями,пришло через
много лет после его смерти.

Поливанов был на десять лет старше XXвека. Евгений Дмитриевич родился 28
февраля(12 марта — по новому стилю) 1891
года в Смоленске. Его отец, Дмитрий Михайлович, титулярный советник, был
железнодорожным служащим; мать, Екатерина Яковлевна, — журналисткой,
переводчицей и писательницей.

В 1901 году десятилетним подростком Евгений Поливанов поступил в
Александровскую гимназию в Риге, которую окончил с серебряной медалью в 1908
году. По окончанию гимназии Поливанов был зачислен на славяно-русское отделение
историко-филологического факультета и факультета восточных языков
Петербургского университета. Вероятно, именное поступление Евгения в
университет связан переезд семьи Поливановых в Санкт- Петербург.

Будущий лингвист был всерьез увлечен восточными языками,
традициями и культурой народов Востока, поэтому он одновременно становится и
слушателем Практической восточной академии по японскому разряду.

Евгений Дмитриевич был учеником знаменитогоязыковеда И.А.Бодуэна де Куртенэ, профессора
Петербургского университа. От своего наставника Поливанов воспринял идею о
равноправии всех языков, который оставался, верен до конца.

В 1912 году Евгений Дмитриевич окончил Петербургский университет
и получил сразу два приглашения остаться в вузе для подготовки магистерской
диссертации: на кафедреу литературоведа
И.А. Шляпкина и на кафедре сравнительного языкознания у И.А. Бодуэна де
Куртенэ. Поливанов выбрал кафедру сравнительного языкознания.Над магистерским исследованием Поливанов
работал два года. Время было нелегким, но плодотворным. Евгений Дмитриевич
преподавал в гимназии, читал лекции ради заработка. «По сравнению с лекциями
многих знаменитых ученых лекции Поливанова были очень интересными. Студенты
внимательно слушали его лекции по несколько часов подряд, забывая о том, что
наступает вечер. Когда он выступал на лингвистическом кружке университета или
на заседаниях Восточного отделения Археологического общества, всегда было много
слушателей. Он был не только образованным ученым, но и прекрасно говорил», —
вспоминал о Поливанове один из его современников.

Е.Д. Поливановзащитил
диссертацию в 1914 году и вскоре стал приват-доцентом восточного факультета по
японскому языку.

В течение четырех лет, с 1912 по 1915 г., Евгений Дмитриевич
преподавал русский, французский и латинский языки в частной гимназии и на
Женских педагогических курсов новых языков в Петербурге.

Важным событием в научной биографии Поливанова стали
диалектологические экспедиции в Японию летом 1914 – 1916 гг., а также в
Кореюи Китай. «Главным результатом
поездки было ознакомление с киотским говором», — писал в отчете (1914г.)
Евгений Дмитриевич. – «Мне удалось составить довольно полный (около 14 000
слов) фонетический словарь киотского говора, а также записать несколько текстов
.Некоторые из записанных
текстов могут иметь фольклористическийинтерес».

Из этого краткого отчета видно,как много и плодотворно Поливанов работал в Японии. Поездку 1915 года он
посвятил изучению западного и восточного диалектов японского языка, всячески
старался пополнить материалы по южнояпонским диалектам. Такая масштабная
исследовательская работа прежде никем не проводилась. В этой области Поливанов
был первооткрывателем. Третье путешествие в Страну Восходящего солнца летом
1916 года позволило ученому собрать исключительно богатый диалектологический
материал, который он тщательно обработал и подготовил к печати. Однако судьба
этихисследований оказалась сложной.
Частично они были опубликованы в 1915-1917 гг., но трудности первых лет
советской власти и изменившиеся условия жизни Поливанова помешали полному
изданию этих работ.

Вернувшись из Японии в Петербург, Поливанов начал работать на
Высших педагогических курсах и преподавателем курсов учителей глухонемых. В те
годы (1915-1920) он по- прежнему был приват-доцентом факультета восточных
языков Петроградского университета.

После Октябрь 1917 года исследования японских диалектов отошли у
Поливанована второй план. Теперь все
силы он отдает общественной работе. Так, в ноябре – декабре 1917 года
Поливановзанимался расшифровкой и
переводом тайных договоров царского правительства. Евгений Дмитриевич был
сотрудником Кабинета военной печати при Всероссийском Совете крестьянских
депутатов, работал заведующим Отделом печати Министерства иностранных дел, а с
октября-ноября 1918 года являлся уполномоченным по иностранным делам и одним из
организаторов Союза китайских рабочих в Петрограде. В том же 1918 году
Поливанов стал редактором первой китайской коммунистической газеты «Китайский
работник» и возглавил Восточный отдел Информбюро при Коминтерне. С этого
времени и до 1921 года Евгений Дмитриевич работалв Политотделе Балтфлота. Все силы, богатый
жизненный опыт, талант исследователяорганизаторские способности он отдавал общественной работе.

В 1921 году Поливанов переехал в Москву и стал помощником
заведующего Дальневосточной секцией Коминтерна и одновременно преподавал в
Коммунистическом университете трудящихся Востока.

Осенью 1921 Коминтерн отправил его в командировку в Ташкент. В
Узбекистане он оживил работу местных лингвистов — этнографов, собирал и
исследовал диалекты, помогал учебной литературойнациональным школам. Совместно с Л.И.
Пальминымв двадцатые годы Поливанов
составил русский букварь для нерусских детей Туркестана, «Краткую грамматику
узбекского языка», «Краткий узбекско-русский словарь». Командировка
продолжалась целых пять лет. Возможно, это было связано с болезнью жены,
Брегитты Альфредовны Поливановой – Нирх, а также и самого ученого: в 1922 –
1923 гг. Поливанов перенес тяжелое заболевание, из-за которого на несколько
месяцев оставил работу, а в 1925
г., во время одной из поездок по Туркестану, он заболел
воспалением легких. Возвращение в Москву все время откладывалось.

Только в 1926 году Евгений Дмитриевич вернулся из Средней Азии и
вскоре был избран профессором Московского институтавостоковедения. Московский период (1926 –
1929 гг.) для ученого был самым плодотворным временем. К эти м годам относятся
все его основные общелингвистические публикации: «Введение в языкознаниедля востоковедных вузов», статьи «О
литературном (стандартном) языке современности», «Русский язык сегодняшнего
дня» и другие. В конце двадцатых – начале тридцатых годов Поливанов составлял
новые алфавиты для народов СССР, в частности, разработал тюркскийалфавит на основе азбуки – кириллицы.

В 1929 г.
Народный комиссариат просвещения Узбекистана пригласил Евгения Дмитриевича на
работу в Узбекский государственный научно – исследовательский институт.
Поливанов это приглашение принял. В 1934 г. из-за разногласий с руководством института
по принципиальным вопросам ученый переехал во Фрунзе (ныне г. Бишкек) и стал
сотрудником Киргизского института культурного строительства.

Что помогло Поливанову стать полиглотом? Наверное, вот что:
Евгений Дмитриевич много путешествовал, общался с разными людьми и стремился
изучать каждый новый язык в среде его носителей. Он начинал говорить на родном языке,
когда знал всего лишь сотню слов, постепенно расширяя словарный запас.

Как много сделал Евгений Дмитриевич в области теории языка и его
эволюции, сравнительной грамматики и фонетики индоевропейских языков,
этимологии, русской лексикологии и фонетики японского, китайского и других
восточных языков! Научный вклад Поливанова мог быть несоизмеримо большим, но 25
января 1938 года жизнь ученого трагически оборвалась.

В
истории отечественного языкознания Е.Д.Поливанов занимает особое почетное место
не только как необычно разносторонний и глубокий исследователь языка, но и как
мужественный человек, который был бескомпромиссно предан научной истине и
последовательно ее отстаивал.

Вопросы и задания

1.Скажите, чем знаменит Е.Д
Поливанов?

2.Назовите самые яркие эпизоды из
жизни описания ученого?

3.Согласны ли вы, что Е.Д.Поливанов
был поистине гениальным человеком?

4.Какие научные труды создал
Е.Д.Поливанов?

5.Вспомните, где обучался будущий
филолог?

6. Какие языки преподавал Е.Д.
Поливанов в 1912-1915 гг.?

7.Раскажите о диалектологических
экспедициях Е.Д.Поливанова. Каковы их результаты?

8. Какой общественной работой
занимался Е.Д.Поливанов в первые годы после Октябрьской революции?

9.Над чем работал Е.Д.Поливанов во
время поездки в Узбекистан?

10. Чем знаменателен московский
период жизни Е.Д.Поливанов?

11. Что создал Е.Д.Поливанов для
бесписьменных народов нашей страны?

Литература

1.Журавлев В.К. Обыкновенный гений (К
100-летию со дня рождения Е.Д.Поливанова)// Русский язык в
школе.1991.№5.С.78-82.

2.Крысин Л.П. Поливанов-социолог
языка (К 90-летию со дня рождения) //Русский язык в школе.1981.№2.С.98-103.

3.Ларцев В.Г.Евгений Дмитриевич
Поливанов. Страницы жизни и деятельности.М.,1988.

4.Ларцев В.Г. Самый обыкновенный
гениальный человек//Русский язык в школе.1989.№3.С.98-102.

5.Леонтьев А.А. Евгений Дмитриевич
Поливанови его вклад в общее
языкознание.М.,1983.

6.Энциклопедический словарь юного
филолога (языкознания)/Сост. М.В.Панов. М.,1984.С.295.

7.Энциклопедия для детей.
Т.10:Языкознания. Русский язык/Глав. Ред.М.Д.Аксенова.М.,1998.С.642-643.

Пользуясь автомобильными справочниками требуется много времени самостоятельный ремонт машины

Задание 7. Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбца.

A) нарушение в построении предложения с причастным оборотом

Б) нарушение видо-временной соотнесённости глагольных форм

B) неправильное построение предложения с деепричастным оборотом

Г) нарушение связи между подлежащим и сказуемым

Д) неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом

1) Многие из тех, кто верно служил английскому королю, получили земельные владения в разных областях страны.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца.

3) Все, кто видел море лунными южными вечерами, часто вспоминает о нём.

4) По прошествии многих лет мне вспомнились слова Ф. М. Достоевского о том, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости.

5) Когда человек надевает защитный костюм, воздух не проникает внутрь и не контактирует с кожей благодаря наличия изолирующих средств.

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце.

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на самостоятельный ремонт машины.

В древнерусском языке слово «дом», обозначавшее и хозяйство, и семью, было очень важным.

9) Говорят, он любил стихи и не раз, стоя на вахте, читал вслух Байрона.

Рассмотрим каждое из данных предложений и определим, допущены ли в них грамматические ошибки.

1) Многие из тех, кто верно служил английскому королю, получили земельные владения в разных областях страны. – Грамматических ошибок нет.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца. – Существ (каких?), населяющим. Причастие и слова, к которому оно относится, стоят в разных падежах. (Ошибка А).

3) Все, кто видел море лунными южными вечерами, часто вспоминает о нём. – Все (мн.ч.) вспоминает (ед.ч.). Подлежащее и сказуемое стоят в разных числах. (Ошибка Г).

4) По прошествии многих лет мне вспомнились слова Ф. М. Достоевского о том, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости. – Грамматических ошибок нет.

5) Когда человек надевает защитный костюм, воздух не проникает внутрь и не контактирует с кожей благодаря наличия изолирующих средств. – Предлог «благодаря» требует существительное в дательном падеже. (Ошибка Д).

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце. – Поют (наст.вр.) и светило (прош.вр). В одном предложении стоят глаголы в разном времени. (Ошибка Б).

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на самостоятельный ремонт машины. – Нет подлежащего, которое выполняет действие, выраженное причастным оборотом. (Ошибка В).

В древнерусском языке слово «дом», обозначавшее и хозяйство, и семью, было очень важным. – Грамматических ошибок нет.

9) Говорят, он любил стихи и не раз, стоя на вахте, читал вслух Байрона. – Грамматических ошибок нет.

Проверка. Обязательно разберите каждое предложение из предложенных вариантов, чтобы не допустить ошибку. Цифры в ответе не повторяются.

В ответ выписываем цифры, соответствующие буквам, чётко соблюдая их порядок, без пробелов и запятых.

Пользуясь автомобильными справочниками требуется много времени самостоятельный ремонт машины

Задание 8. Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбца.

A) нарушение в построении предложения с причастным оборотом

Б) нарушение видо-временной соотнесённости глагольных форм

B) неправильное построение предложения с деепричастным оборотом

Г) нарушение связи между подлежащим и сказуемым

Д) неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом

1) В 1920-е годы Е. Д. Поливанов отправился в столицу Японии изучать язык: Токио поразил его своей оригинальной восточной культурой и бережным отношением к народным традициям.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца.

3) Все, кто видел море лунными южными вечерами, часто вспоминает о нём.

4) По прошествии многих лет мне вспомнились слова Ф. М. Достоевского о том, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости.

5) Снег помогает дольше удерживаться свету, поэтому вопреки расхожего мнения зимние дни не кажутся слишком короткими, особенно если светит солнце.

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце.

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на самостоятельный ремонт машины.

В древнерусском языке слово «дом», обозначавшее и хозяйство, и семью, было очень важным.

9) Поезд уже ушёл, оставив позади многолюдный перрон, и шум его едва слышался и замирал где-то вдали.

Рассмотрим каждое из данных предложений и определим, допущены ли в них грамматические ошибки.

1) В 1920-е годы Е. Д. Поливанов отправился в столицу Японии изучать язык: Токио поразил его своей оригинальной восточной культурой и бережным отношением к народным традициям. Сложное предложение. Грамматической ошибки нет.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца. Простое предложение с причастным оборотом. Есть ошибка: причастие и определяемое слово не согласованы. Верно: существ, населяющих … (Ошибка А)

3) Все, кто видел море лунными южными вечерами, часто вспоминает о нём. Сложное предложение. Есть ошибка: подлежащее и сказуемое не согласованы. Верно: все, …, часто вспоминают … (Ошибка Г)

4) По прошествии многих лет мне вспомнились слова Ф. М. Достоевского о том, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости. Сложное предложение. Грамматической ошибки нет.

5) Снег помогает дольше удерживаться свету, поэтому вопреки расхожего мнения зимние дни не кажутся слишком короткими, особенно если светит солнце. Сложное предложение. Есть ошибка в употреблении падежной формы существительного с предлогом. Верно: вопреки (чему?) расхожему мнению. (Ошибка Д)

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце. Сложное предложение. Есть ошибка: в одном предложении используется глаголы разного вида и времени. Верно: поют птицы и светит солнце. (Ошибка Б)

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на самостоятельный ремонт машины. Простое предложение. Есть ошибка: подлежащее (много времени) не выполняет действие, выраженное деепричастным оборотом (пользуясь справочниками). (Ошибка В)

В древнерусском языке слово «дом», обозначавшее и хозяйство, и семью, было очень важным. Простое предложение. Грамматической ошибки нет.

9) Поезд уже ушёл, оставив позади многолюдный перрон, и шум его едва слышался и замирал где-то вдали. Сложное предложение. Грамматической ошибки нет.

Проверка. Обязательно разберите каждое предложение из предложенных вариантов, чтобы не допустить ошибку. Цифры в ответе не повторяются.

В ответ выписываем цифры, соответствующие буквам, чётко соблюдая их порядок, без пробелов и запятых.

Пользуясь автомобильными справочниками требуется много времени самостоятельный ремонт машины

Задание 7. Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подберите соответствующую позицию из второго столбца.

A) нарушение в построении предложения с причастным оборотом

Б) нарушение видовременной соотнесённости глагольных форм

B) неправильное построение предложения с деепричастным оборотом

Г) нарушение связи между подлежащим и сказуемым

Д) неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом

1) Те, кто читал статью Н. А. Добролюбова, знакомы с оценкой критика образа Катерины.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца.

3) Все, кто видел море лунными , южными вечерами, часто вспоминает о нём.

4) Ф. М. Достоевский писал, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости.

5) Благодаря применения нового метода были достигнуты блестящие результаты.

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце.

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на ремонт машины.

В древнерусском языке слово «дом», которое обозначало и хозяйство, и семью, было очень важным.

9) Подъезжая к городу, я заметил, что подул сильный ветер.

Рассмотрим каждое из данных предложений и определим, допущены ли в них грамматические ошибки.

1) Те, кто читал статью Н. А. Добролюбова, знакомы с оценкой критика образа Катерины. – Грамматических ошибок нет.

2) Основным источником энергии для всех живых существ, населяющим нашу планету, служит энергия Солнца. – Существ (каких?), населяющих. Причастие и определяемое слово не согласованы. (Ошибка А)

3) Все, кто видел море лунными , южными вечерами, часто вспоминает о нём. Все (мн.ч.) вспоминает (ед. ч.) Подлежащее и сказуемое не согласованы. (Ошибка Г)

4) Ф. М. Достоевский писал, что высшая и самая характерная черта российского народа — это чувство справедливости. – Сложное предложение, грамматических ошибок нет.

5) Благодаря применения нового метода были достигнуты блестящие результаты. – Предлог БЛАГОДАРЯ требует существительное в ДАТЕЛЬНОМ падеже. Благодаря (чему?) применению. (Ошибка Д).

6) В мае громко поют птицы и ярко светило солнце. – Поют (наст. вр.) и светило ( прош. вр.). Глаголы стоят в разных временах, а общий второстепенный член «в мае» предполагает одновременность действий. (Ошибка Б).

7) Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на ремонт машины. – Нет подлежащего, которое выполняет действие, выраженное деепричастным оборотом «пользуясь автомобильными справочниками». (Ошибка В).

В древнерусском языке слово «дом», которое обозначало и хозяйство, и семью, было очень важным. – Сложное предложение, грамматических ошибок нет.

9) Подъезжая к городу, я заметил, что подул сильный ветер. – Сложное предложение с деепричастным оборотом, грамматических ошибок нет.

Проверка. Обязательно разберите каждое предложение из предложенных вариантов, чтобы не допустить ошибку. Цифры в ответе не повторяются.

В ответ выписываем цифры, соответствующие буквам, чётко соблюдая их порядок, без пробелов и запятых.

Задание №8 на примерах

Примеры с ошибками

неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом

Предлоги благодаря, согласно, вопреки употребляются с дат. п.

Предлоги наперерез, наперекор, навстречу употребляются с дат. п.

По употребляется с П. п.

Вопреки распространённого мнения, верблюды не хранят воду в своих горбах. Благодаря тёплых дней золотой осени лес как будто помолодел. Отважный смотритель, рискуя жизнью, бросился наперерез понёсшегося вскачь коня.

По окончанию спектакля мы собрались в холле для обсуждения.

Вопреки распространённому мнению, верблюды не хранят воду в своих горбах. Благодаря тёплым дням золотой осени лес как будто помолодел. Отважный смотритель, рискуя жизнью, бросился наперерез понёсшемуся вскачь коню.

По окончании спектакля мы собрались в холле для обсуждения.

неправильное употребление имени числительного

Собирательные числи-тельные употребляются с сущ-ми, обозначающими: — лиц муж. пола; — детёнышей: — парные предметы или имеющими только форму мн. ч.

Трое одноклассниц: Виктория, Елена и Карина — занимались в разных спортивных секциях.

Солдаты, выполнявшие долг перед Родиной, провели в степи без еды и воды четыре суток.

Три одноклассницы: Виктория, Елена и Карина — занимались в разных спортивных секциях.

Солдаты, выполнявшие долг перед Родиной, провели в степи без еды и воды четверо суток.

нарушение видовременной соотнесённости глагольных форм

Однородные глаголы-сказуемые имеют разный вид и форму разного времени

И.С. Тургенев подвергает Базарова самому сложному испытанию – «испытанию любовью» – и этим раскрыл истинную сущность своего героя.

И.С. Тургенев подвергает Базарова самому сложному испытанию – «испытанию любовью» – и этим раскрывает истинную сущность своего героя.

нарушение связи между подлежащим и сказуемым

Нарушение в роде несклоняемых существительных

Нарушение в роде аббревиатуры

Нарушение в числе подлежащего и сказуемого в главной или придаточной части

[Относительное местоимение кто в функции союзного слова употребляется только с глаголами в ед. числе]

До 1936 г. Тбилиси называлось Тифлисом. Весь день пони катало в зоопарке малышей.

МГУ было основано в 1755г. по инициативе первого русского академика М. В. Ломоносова.

Все, кто побывал в Крыму, увёз с собой после расставания с ним яркие впечатления о море, южных травах и цветах.

Каждый, кто хотя бы раз смотрел фильм «Место встречи изменить нельзя», легко узнают цитаты из него.

Те, кто бывали в Геленджике, не могли не любоваться красотой набережной.

До 1936 г. Тбилиси (город) назывался Тифлисом. Весь день пони (он) катал в зоопарке малышей.

МГУ был основан в 1755г. по инициативе первого русского академика М. В. Ломоносова.

Все, кто побывал в Крыму, увезли с собой после расставания с ним яркие впечатления о море, южных травах и цветах.

Каждый, кто хотя бы раз смотрел фильм «Место встречи изменить нельзя», легко узнаёт цитаты из него.

Те, кто бывал в Геленджике, не могли не любоваться красотой набережной.

ошибка в построении предложения с однородными членами

Неправильное расположение и употребление двойных союзов

Совмещение конструк-ций с причастным оборотом и придаточным определительным

Объединенные в сочинён-ном ряду слова управляют разными формами

Сёстры как хорошо разбирались в музыке, так и в живописи. Созданы благоприятные условия не только для опубликования научных работ, а также для внедрения их в практику.

Девушка, сидевшая у окна и которая хорошо пела, запомнилась всем.

Складывается впечатление, что поэт оглядывает и восхищается любимым городом.

Сёстры хорошо разбирались как в музыке, так и в живописи. Созданы благоприятные условия не только для опубликования научных работ, но и для внедрения их в практику.

Девушка, которая сидела у окна и хорошо пела, запомнилась всем.

Складывается впечатление, что поэт оглядывает любимый город и восхищается им.

нарушение в построении предложения с несогласованным приложением

Ошибка в согласовании приложения с определяемым словом.

[После родовых обозначений (роман, повесть и др.) имя собст-венное ставится в И. п.]

В основе произведения «Повести о настоя-щем человеке» лежат реальные события, произошедшие с Алексеем Маресьевым.

Горячо любящим родную культуру предстает перед нами Д.С. Лихачев в книге «Письмах о добром и прекрасном».

В основе произведения «Повесть о настоящем человеке» лежат реальные события, произошедшие с Алексеем Маресьевым.

Горячо любящим родную культуру предстает перед нами Д.С. Лихачев в книге «Письма о добром и прекрасном».

нарушение в построении предложения с причастным оборотом

Ошибка в согласовании определения с определяемым словом

Разрыв прич. оборота определяемым словом

Ошибка в месте причастного оборота

В 1885 году В.Д. Поленов экспонировал на передвижной выставке девяносто семь этю-дов, привезённым из поездки на Восток.

Приготовленные оладьи мамой были необыкновенно вкусны.

Лес тянется с севера на юг, состоящий только из хвой­ных пород.

В 1885 году В.Д. Поленов экспонировал на передвижной выставке девяносто семь этюдов, привезённых из поездки на Восток.

Приготовленные мамой оладьи были необыкновенно вкусны.

Лес, состоящий только из хвойных пород, тянется с севера на юг.

неправильное построение предложения с деепричастным оборотом

Дееприч. оборот должен обозначать действие того же субъекта, что и глагол, к которому дееприч. оборот относится. Дееприч. оборот может использоваться в безличных предложениях, если сказуемое выражено сочетанием категории состояния или безличного глагола (можно, нужно, нельзя и т.п.) и инфинитива.

Изображая любой предмет, для художника важно его собственное мироощущение.

Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на ремонт машины.

Изображая любой предмет, для художника важно его собственное мироощущение.

Пользуясь автомобильными справочниками, требуется много времени на ремонт машины.

ошибка в построении сложноподчинённого предложения

Нарушение границ предложения.

Разрыв между определя-емым словом и придаточ-ным предложением

Неоправданное соседство двух подчинительных союзов

Неоправданное употреб-ление соотносительного слова то

Одновременное использо-вание подчинит. союза и частицы ли в роли союза

Когда я закончил читать эту книгу. Я понял глубокий замысел автора.

Игру надо было закончить из-за темноты, которой мы увлеклись.

Читая классическую литературу, замечаешь, что насколько по-разному «град Петров» изображён в произведениях А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского.

Она говорила то, что в жизни есть не только полезное, но и прекрасное.

Незнакомец поинтересовался, что правильной ли дорогой он идёт в помещичью усадьбу.

Я понял глубокий замысел автора, когда закончил читать эту книгу.

Игру, которой мы увлеклись, надо было закончить из-за темноты,

Читая классическую литературу, замечаешь, насколько по-разному «град Петров» изображён в произведениях А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М.Достоевского.

Она говорила, что в жизни есть не только полезное, но и прекрасное.

Незнакомец поинтересовался, правильной ли дорогой он идёт в помещичью усадьбу.

неправильное построение предложения с косвенной речью

В предложениях с косв. речью не употребляются местоимения 1 и 2 лица.

Лингвист Ф. И. Буслаев часто говорил, что « я убеждён в необходимости основательного преподавания родного языка».

Лингвист Ф. И. Буслаев часто говорил, что « он убеждён в необходимости основательного преподавания родного языка».

Задание №1467.
Синтаксические нормы. ЕГЭ по русскому

Установите соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены. К каждой ошибке подберите соответствующее предложение.

А	Б	В	Г	Д

Пояснение:
В предложении 6 допущена грамматическая ошибка А.
В предложении 2 допущена грамматическая ошибка Б.
В предложении 4 допущена грамматическая ошибка В.
В предложении 9 допущена грамматическая ошибка Г.
В предложении 8 допущена грамматическая ошибка Д.

Показать ответ

Источник: ЕГЭ 2020. Русский язык. 36 вариантов. Под ред. И.П. Цыбулько

Сообщить об ошибке

Тест с похожими заданиями

Евгений Поливанов
Дата рождения:	28 февраля (12 марта) 1891
Место рождения:	Смоленск
Дата смерти:	25 января 1938 (46 лет)
Место смерти:	расстрельный полигон «Коммунарка», Московская область,
Страна:	Российская империя  РСФСР  СССР
Научная сфера:	лингвистика
Место работы:	Петроградский университет Среднеазиатский университет Дальневосточный университет КУТВ РАНИОН Узбекский государственный НИИ Киргизский институт культурного строительства
Учёное звание:	профессор
Альма-матер:	Санкт-Петербургский университет
Известен как:	один из первых советских социолингвистов, автор «системы Поливанова» — кириллической транскрипции для японского языка, разработчик оригинальной теории языковой эволюции
Евгений Поливанов на Викискладе

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Поливанов.

Евге́ний Дми́триевич Полива́нов (28 февраля (12 марта) 1891, Смоленск — 25 января 1938, Московская область) — русский и советский лингвист, востоковед и литературовед. Один из основателей ОПОЯЗа, участник Гражданской войны, в конце 1917 — начале 1918 годов — заведующий Восточным отделом Наркомата иностранных дел РСФСР и один из двух заместителей Л. Д. Троцкого, сотрудник Коминтерна, профессор ряда университетов, активный критик марризма. Один из основоположников советской социолингвистики и исторической фонологии, создатель оригинальной теории языковой эволюции, автор множества работ по языкам Востока (в частности, создатель используемой ныне русской транскрипции для японского языка) и Средней Азии, разработчик методик обучения русскому языку нерусских, участник языкового строительства.

Был арестован 1 августа 1937 года по обвинению в шпионаже в пользу Японии. На суде виновным себя не признал. 25 января 1938 года был расстрелян и похоронен на полигоне «Коммунарка». Реабилитирован 3 апреля 1963 года.

Биография[править | править вики-текст]

Ранние годы[править | править вики-текст]

Евгений Дмитриевич Поливанов родился 12 марта (28 февраля по старому стилю) 1891 года в Смоленске в обедневшей дворянской семье. В 1908 году он окончил Рижскую Александровскую гимназию и отправился учиться в Петербург, где сумел получить два филологических образования: в 1911 году Евгений Дмитриевич окончил Практическую восточную академию по японскому разряду, а в 1912 году — историко-филологический факультет Петербургского университета^[1][2]. Среди его университетских учителей были два крупнейших отечественных лингвиста того времени — И. А. Бодуэн де Куртенэ и Л. В. Щерба^[2][3]. Лингвистические взгляды Поливанова складывались под их влиянием^[2][4].

В течение следующих двух лет после окончания учёбы Поливанову, чтобы обеспечить себя, пришлось работать сразу в нескольких местах (частная гимназия Иозефовича и женские педагогические курсы новых языков); он преподавал французский, русский и латинский языки, а также общую фонетику^[1]. С работой он совмещал изучение языков и публикацию своих первых научных работ. Так, в 1914 году вышло в свет исследование «Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков», в котором Поливанов предпринял попытку выявления общих корней японского языка и отдалённо родственных ему диалектов островов Рюкю^[3].

Поездки в Японию[править | править вики-текст]

Свою первую поездку в Японию Поливанов совершил в мае 1914 года; средства на неё выделило Русско-японское общество. По прибытии в Нагасаки учёный, как позже выяснил японский лингвист Ситиро Мураяма (1908—1995), отправился в рыбацкую деревню Миэ. Изучая местный диалект, в значительной степени отличавшийся от литературного языка, Евгений Дмитриевич провёл в деревне большую часть лета. После Нагасаки Поливанов отправился в Киото — бывшую столицу Японии, где изучал киотский диалект^[5].

В конце своего путешествия Евгений Дмитриевич посетил Токио. Как и прежде, он изучал местную речь; кроме того, в столице можно было повстречать носителей разнообразных диалектов. В период с 5 по 13 октября 1914 года учёный работал в фонетической лаборатории, располагавшейся в Токийском императорском университете. Поливанов общался с японскими лингвистами, а также повстречался в Токио с двумя отечественными японистами: О. О. Розенбергом и Н. И. Конрадом^[6].

Однако средства, полученные от Русско-японского общества, стали подходить к концу, и в конце октября — начале ноября Евгений Дмитриевич вернулся в Петербург, ставший за это время Петроградом. Вплоть до весны он занимался обработкой полученных материалов, сдал магистерские экзамены и стал планировать свою следующую поездку в Японию. Средства в этот раз выделил Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии, который возглавлялся в то время академиком В. В. Радловым^[7].

Летом 1915 года Поливанов прибыл в Токио, рассчитывая вновь встретиться с людьми, с которыми он работал в прошлом году. Однако по причине летних каникул с профессорами Токийского императорского университета удалось встретиться лишь в сентябре, за несколько дней до отъезда. В столице, а потом в Киото Евгений Дмитриевич исследовал киотский говор: учёному удалось составить фонетический словарь (около 14 000 слов), провести очерк морфологии и записать несколько текстов. Решив продолжить изучение тосаксого диалекта, начатое им в прошлом году, Поливанов отправился на остров Сикоку. Там он поселился в небольшой деревне (Мороги) около города Коти (провинция Тоса), где исследовал речь местных жителей^[8].

Перед возвращением в Россию Евгений Дмитриевич ещё раз побывал в Токио, где продолжал изучать говор уроженцев Киото, префектуры Нагасаки (учёным был составлен фонетический словарь одного из нагасакских говоров приблизительно на 10 000 слов) и Рюкюских островов (говор Наха). В сентябре Поливанов покинул столицу. В ходе этой поездки он общался не только с Розенбергом и Конрадом, но и с молодым японистом Н. А. Невским^[8].

В Петрограде Поливанов, зарекомендовавший себя публикациями по японистике, был приглашён на должность приват-доцента по кафедре японского языка (это было вопреки традициям — людей, не окончивших факультет, на эту должность не брали). Евгения Дмитриевича пригласил декан Восточного факультета — Н. Я. Марр. Поливанов читал различные курсы, уделяя особое внимание вопросам фонетики и диалектологии. Началась публикация экспедиционных результатов, а в 1917 году вышла книга «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами»^[9].

О третьей поездке Поливанова в Японию (лето 1916 года) известно меньше. О ней есть подтверждения с японской стороны, но российских документов не сохранилось; нет информации и о том, кто финансировал поездку. Существует мнение, что учёный работал на русскую военную разведку. По некоторым данным он во время этой поездки посетил и Китай^[10].

Таким образом, за время своих поездок Поливанов ознакомился почти со всеми основными японскими диалектными группами: северо-восточной (Аомори, Акита), восточной (Токио), западной (Киото, Мороги), южной (Нагасаки, Кумамото, Оита) и обособленной группой диалектов Рюкю (Наха)^[10].

ОПОЯЗ[править | править вики-текст]

В 1914 году в Петрограде начал формироваться дружеский кружок филологов-формалистов, ставший впоследствии известным как ОПОЯЗ (Общество изучения теории поэтического языка). Одним из основателей ОПОЯЗа стал Поливанов, присоединившийся к В. Б. Шкловскому и Л. П. Якубинскому во второй половине 1914 года. Статьи Евгения Дмитриевича вошли в первый из «Сборников по теории поэтического языка» (выпущен осенью 1916 года) — одно из основных изданий ОПОЯЗа^[11][12].

Революционное время. Жизнь в 1920-е годы[править | править вики-текст]

Евгений Поливанов не только занимался научной деятельностью, но и вёл активную политическую жизнь. В 1917 году он присоединился к левым меньшевикам и возглавил отдел печати Министерства иностранных дел Временного правительства. В ходе Октябрьской революции он перешёл к большевикам и с ноября 1917 года стал исполнять обязанности одного из двух заместителей наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого, в частности готовил первоначальный текст Брестского мира^[2][10]. Выполняя правительственное задание, Поливанов перевёл и опубликовал секретные договоры царского правительства с другими государствами^[13]. К этому же году относится один из «документов Сиссона», на котором присутствует фамилия учёного. Однако в начале 1918 года между Евгением Дмитриевичем и Троцким произошёл конфликт, в ходе которого нарком обвинил учёного в служебных злоупотреблениях (позднее он также говорил о пристрастии Поливанова к спиртным напиткам и его принадлежности к черносотенному «Союзу русского народа»^[14]). Поливанов по этому поводу оказался под следствием, по результатам которого его оправдали. Ввиду конфликта он ушёл из Наркоминдела^[15].

В том же году Поливанов стал работать заведующим Восточным отделом Информационного бюро Северной области, позже — организатором китайской коммунистической секции при Петроградском комитете РКП(б)^[1]. Кроме того, он продолжал свои научные занятия и преподавание. В 1917 году вышла его статья о японской транскрипции, в два последующих года — ещё несколько работ по японскому языку. После реформы русской орфографии 1918 года он выступил в её поддержку^[16]. Совмещая политическую, научную и преподавательскую деятельность, Поливанов в 1919 году вступил в РКП(б) и получил в 28 лет звание профессора^[2][10].

В 1921 году он переехал в Москву, где начал работать заместителем начальника Дальневосточного отдела Коминтерна и стал заведовать восточным сектором в Коммунистическом университете трудящихся Востока. В том же году Поливанов был командирован Коминтерном в Ташкент для работы в законспирированном отделе по линии Синьцзяна и дунган. С конца года он работал профессором Среднеазиатского университета и заместителем председателя Государственного учёного совета Туркреспублики. В этот период Евгений Дмитриевич начал научную работу по языкам Средней Азии: в 1922 году на II съезде узбекских работников просвещения он сделал доклад о латинском алфавите для узбекского языка; год спустя вышла его брошюра, посвящённая проблемам реформы графики некоторых тюркских языков; позднее он продолжил заниматься вопросами узбекской письменности и выпустил статью о казахской графике^[16]. В 1924 и 1925 годах Поливанов работал в Ташкенте заведующим Главлитом. В 1924 году по вызову Военной академии ездил в Москву для преподавания японского языка. В 1926 году Евгений Дмитриевич продолжал заниматься вопросами письменности ряда тюркских языков^[17], а также ездил во Владивосток, где работал профессором японского языка в Дальневосточном университете. В мае ему предоставили командировку, и учёный отправился в Японию, где провёл несколько дней^[1][18].

Осенью 1926 года Поливанова пригласили в Москву; переехав, он работал в КУТВе и председателем лингвистической секции РАНИОН^[1][2]. Учёный активно занимался научной деятельностью: издавались его работы по языкам народов СССР и Востока, в частности, вышел труд «Введение в языкознание для востоковедных вузов»^[18]. В июне 1927 года вместе с Н. Ф. Яковлевым и Л. И. Жирковым он участвовал в заседаниях Комиссии по унификации алфавита Пленума Всесоюзного центрального комитета по проведению нового тюркского алфавита. В 1928 году Евгения Дмитриевича избрали в состав Научного совета Всесоюзного центрального комитета нового тюркского алфавита. В этом же году в сборниках «Культура и письменность Востока», а также в периодической печати были опубликованы статьи, в которых Поливанов подытожил результаты своих работ, связанных с деятельностью научного совета и комиссии. Помимо этого, он продолжал писать обзорные статьи, где давал общий очерк реформы графики народов СССР^[17].

Против марризма[править | править вики-текст]

В 1923—1924 гг. сформировалось «новое учение о языке» («яфетическая теория»), автором которого был Н. Я. Марр. Научный авторитет академика, его идеи о всемирном языке и резкая враждебность науке Запада и дореволюционной России привлекли на его сторону множество людей. К концу 1920-х годов марризм, пользующийся поддержкой властей, фактически стал монопольным направлением в советском языкознании. От других лингвистов требовали полного признания «нового учения о языке» и следования его идеям. Все прочие направления в науке искоренялись^[19].

Немногие осмеливались выступать против этого псевдонаучного учения. Одним из таких людей был Поливанов. Первоначально он спокойно относился к теории Марра и даже находил в ней некоторые ценные идеи. Но, положительно оценивая достижения Николая Яковлевича в сравнительно-историческом изучении южнокавказских языков, он не мог принять яфетическую теорию ввиду её необоснованности языковыми фактами^[20]. В феврале 1929 года Евгений Дмитриевич выступил в Коммунистической академии с докладом, где убедительно выявил недоказанность и ошибочность марровских построений. Однако марристы во главе с В. М. Фриче и В. Б. Аптекарем ответили Поливанову в духе обличительной полемики, даже обвинив его в принадлежности до революции к черносотенной организации. Настроение слушателей, среди которых преобладали нелингвисты, было также не в его пользу, и учёный потерпел поражение^[19].

С этого момента началась целенаправленная травля Поливанова; он потерял возможность работать в Москве. В 1929 году он уехал в Самарканд, где стал работать в Узбекском государственном НИИ; в 1931 году учёный переехал с институтом в Ташкент^[1][2]. Но даже в Средней Азии марристы продолжали его преследовать. В том же 1931 году Поливанову удалось выпустить книгу «За марксистское языкознание», в которой он вновь критиковал марризм. После этого события травля развернулась с новой силой, и Евгений Дмитриевич лишился возможности печататься в Москве и Ленинграде^[19]. Одной из последних его опубликованных работ стала статья о японском языке в Большой советской энциклопедии^[18].

Арест и гибель[править | править вики-текст]

С 1934 года Поливанов жил в городе Фрунзе (ныне Бишкек), работая профессором в Киргизском институте культурного строительства^[1][21]. Наряду с преподавательской деятельностью он активно занимался исследованием дунганского языка и работал над переводом киргизского эпоса «Манас»^[22].

Но в конце июля 1937 года из Москвы пришла шифротелеграмма, подписанная заместителем наркома внутренних дел М. П. Фриновским, с предписанием арестовать профессора Поливанова и доставить его в Москву. Арест произошёл в ночь на 1 августа и учёного вскоре перевезли в столицу, на Лубянку^[22]. Евгений Дмитриевич был обвинён в работе на иностранную разведку и шпионаже по статье 58-1а УК и направлен в Бутырскую тюрьму^[2][23]. К учёному применяли пытки, вынуждая давать ложные показания; в протоколе от 15 октября рассказывается о шпионской деятельности Поливанова, якобы работающего на японскую разведку с 1916 года. Евгений Дмитриевич подписал протокол, но его почерк заметно отличался от прежнего, что объясняется, по мнению исследователей, последствием пыток^[24].

В подписанном И. В. Сталиным и В. М. Молотовым списке лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда СССР от 1 ноября 1937 года Евгений Дмитриевич был подписан к репрессии по 1-й категории (расстрелу)^[25].

25 января 1938 года состоялось закрытое заседание Военной коллегии Верховного суда СССР, на котором Поливанов отказался от показаний, данных на предварительном следствии, и не признал себя виновным. Он сообщил, что всегда работал честно и никогда не был шпионом. Суд признал его виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58-1а, 58-8 и 58-11 УК РСФСР, и приговорил к высшей мере наказания. В тот же день Евгений Дмитриевич Поливанов был расстрелян на полигоне «Коммунарка» и там же похоронен^[26][27].

Реабилитация[править | править вики-текст]

Основанием для начала пересмотра дела стало письмо директора Института языкознания АН СССР Б. А. Серебренникова от 25 декабря 1962 года на имя Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко. Также были рассмотрены показания других знавших Поливанова людей: Ю. Я. Яншансина, К. К. Юдахина, Б. М. Юнусалиева, В. Б. Шкловского и В. А. Каверина — все они дали положительную характеристику учёного^[28].

3 апреля 1963 года Пленум Верховного Суда СССР постановил отменить приговор и дело в отношении Поливанова производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступлений; Евгений Дмитриевич Поливанов был реабилитирован^[29].

Семья[править | править вики-текст]

С 1921 года женой Евгения Дмитриевича была Бригитта Альфредовна Поливанова-Нирк (1899—1946). По происхождению эстонка, родилась в городе Валга, позже жила в Ревеле (ныне Таллин), училась в Петроградском университете. После ареста мужа выехала в Ташкент. 17 ноября 1937 года во Фрунзе из Москвы пришло предписание о её аресте как «жены врага народа», но по причине отъезда Бригитты Альфредовны разыскать её удалось лишь через некоторое время. Арест произошёл 10 апреля 1938 года в Ташкенте, следствие проходило во Фрунзе. 13 ноября того же года была осуждена на 10 лет лагерей как «агент польской разведки». Умерла в Каргопольлаге (Каргополь) 1 июля 1946 года, реабилитирована в 1989 году.

В Ташкенте и Фрунзе вместе с ними жила сестра Бригитты — Аврелия Альфредовна Нирк (по мужу Одоевская). Её судьба после 1937 года неизвестна^[30].

Вклад в науку[править | править вики-текст]

Евгений Поливанов был лингвистом широкого профиля и внёс вклад во многие области языкознания.

Значителен его вклад в японистику. В ходе своих поездок в Японию Поливанов первым в мировой науке определил характер японского ударения^[13], а также начал систематическое изучение японской акцентуации и диалектологии^[31]. Он описал фонологическую систему литературного языка и ряда диалектов, предложил реконструкцию праяпонской фонологической системы и выдвинул гипотезу о родстве японского языка с австронезийскими. В 1917 году им была предложена система записи японских слов кириллицей, которая широко используется и поныне. В соавторстве с О. В. Плетнером Поливановым была издана грамматика японского языка^[32].

Работы учёного сыграли особую роль в развитии советской китаистики. Поливановым были отмечены особенности китайской фонетики; совместно с А. И. Ивановым им была создана грамматика китайского языка. Он разработал фонетическую теорию, предложив понятие слогофонемы, и заложил основы теории сложного слова. Его идеи были впоследствии развиты другими учёными^[33].

Поливанов занимался вопросами родственных отношений корейского языка. Он был одним из первых лингвистов, применивших метод внутренней реконструкции для анализа неиндоевропейских языков. В 1923 году он сформулировал гипотезу о родстве корейского и алтайских языков, которая в 1927 году сложилась в подкреплённую рядом доказательств теорию об алтайском происхождении корейского языка. Независимо от Поливанова к таким же выводам пришёл Г.-Й. Рамстедт, благодаря работам которого данная теория получила признание в мировой науке^[34].

Учёный участвовал в языковом строительстве, занимаясь созданием письменностей и литературных норм для языков народов СССР, в частности языков Средней Азии (узбекский, дунганский и др.). Он также разработал лингвистические и методические основы обучения русскому языку нерусских^[21].

Евгений Дмитриевич — один из основоположников советской социолингвистики, изучавший язык как общественное явление^[35]. Он обосновал необходимость социальной диалектологии наряду с диалектологией территориальной. Им выдвинуто положение о зависимости темпов языковой эволюции от темпов развития общества. В работах Поливанова 1920-х годов была впервые высказана мысль о том, что общество влияет на язык не непосредственно, что изменения в социальной жизни не могут влиять на характер и направление языковой эволюции, хотя способны ускорять или замедлять её ход. Концепция Поливанова была развита в 1960-х годах М. В. Пановым, который сформулировал теорию языковых антиномий^[13].

Поливанов стремился разработать общую теорию языковой эволюции (которую называл лингвистической историологией), стараясь совместить в ней идеи историка Н. И. Кареева с положениями диалектического материализма. Учёный не успел создать цельную теорию, но выдвинул ряд общих принципов и разработал её фрагмент — конвергентно-дивергентную теорию^[36], ставшую основой диахронической фонологии и некоторых других разделов диахронической лингвистики^[37]. Формулы Поливанова, обобщающие весь предшествующий опыт исследования звуковых изменений, являются одним из фундаментальных открытий сравнительно-исторической фонетики^[38].

Определённый вклад он внёс в теорию и практику сопоставительного метода, идея которого была ранее теоретически обоснована Бодуэном де Куртенэ. Классическим применением этого метода стали исследования Поливанова 1930-х годов^[39].

Говоря о различии между синтаксисом, морфологией и лексикой, Евгений Дмитриевич впервые поставил вопрос о фразеологии как самостоятельной лингвистической дисциплине. В 1928 году он высказал мысль о том, что фразеология займет «обособленную и устойчивую позицию… в лингвистической литературе будущего»^[16].

Поливанов изучал фольклор; в частности, он был одним из первых крупных исследователей киргизского эпоса «Манас». В 1930-е годы многие главы эпоса были впервые переведены на русский именно им^[21][40].

Личность[править | править вики-текст]

Современники Евгения Поливанова оценивали его по-разному, но все они отмечали необычность его личности.

Писатель В. А. Каверин, хорошо знавший учёного, в своих воспоминаниях описал его так:

Черты гениальности, черты огромного превосходства над окружающими в Поливанове начинали сверкать мгновенно. <…> Тынянов, и я вслед за ним, принимал Поливанова как фигуру настолько загадочную, странную, не ложившуюся в обычные представления. Какой-то ореол таинственности окружал всегда эту фигуру.

В романе «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» он изобразил его под фамилией Драгоманова^[41].

Лингвист Н. Н. Поппе в одной из своих публикаций сравнивал Поливанова с героем повести Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». В другой публикации он дал ему следующую характеристику^[41]:

К категории человеческих отбросов принадлежал Евгений Дмитриевич Поливанов, блестящий лингвист и автор первоклассных трудов по японскому языку.

Другой лингвист, П. С. Кузнецов, отозвался о нём следующим образом^[41]:

Человек он был необычный (это, кажется, всем известно). У него были две жены, с которыми он жил по очереди, слуга-китаец и собака. Кроме того, он был наркоман. <…> Моральные принципы и стыд для Е. Д. не имели никакого значения, но был он человек добрый и отзывчивый. Р. О. Шор однажды так характеризовала его: «Он с вас рубашку снимет, а когда нужно, с себя за вас снимет». Когда у него не было денег, ему ничего не стоило встать на углу улицы и просить милостыню.

Факт наркомании Поливанова (к наркотикам он пристрастился не позже первой половины 1920-х годов) подтверждается документами следственного дела: для поддержки физического состояния ему были необходимы инъекции героина^[41][42]. С наркоманией также связана приостановка членства учёного в партии в 1926 году^[13].

Несмотря на неоднозначность некоторых моментов биографии Поливанова, мемуаристы отмечают талантливость Евгения Дмитриевича. Писатель и литературовед В. Б. Шкловский писал о своём друге^[41]:

Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком.

Поливанов был выдающимся полиглотом; он знал, как он сам утверждал, 18 языков: французский, немецкий, английский, латинский, греческий, испанский, сербский, польский, китайский, японский, татарский, узбекский, туркменский, казахский, киргизский, таджикский, эстонский и русский^[43]. В различных источниках указывается, что Евгений Дмитриевич знал более двух десятков языков — вероятно, помимо указанных 18, он знал пассивно некоторые другие языки (в книге И. П. Сусова указываются абхазский, азербайджанский, албанский, калмыцкий, ассирийский, арабский, грузинский, дунганский, корейский и мордовский (эрзя)^[20]). По словам современников, Поливанов мог переводить с листа Гёте с немецкого на узбекский язык^[41].

Занимаясь вопросами поэтики, Поливанов не только переводил стихи с других языков, но и писал их сам (под псевдонимом Бо Цзи-шэн)^[44].

В юности Евгений Дмитриевич лишился кисти левой руки. Существуют различные предположения об обстоятельствах потери: согласно одному, руку пришлось ампутировать из-за гангрены, причиной которой стало использование нестерильного шприца. По другой версии он, будучи пьяным, поскользнулся, прыгая с вагонной подножки, и кисть попала под колесо^[45]. По версии Шкловского Поливанов, прочитав «Братьев Карамазовых», на спор положил руку под поезд^[46]. Он всегда старался показать, что этот физический недостаток ему не мешает. По рассказам жительницы рыбацкой деревни Миэ, Поливанов прекрасно плавал; в годы работы в Средней Азии он, опаздывая на лекцию, мог подняться в аудиторию по водосточной трубе^[47].

Память[править | править вики-текст]

В Смоленске, родном городе Евгения Дмитриевича, в память об учёном регулярно проводятся филологические научные конференции — Поливановские чтения^[48]. В 2001 году в рамках данных чтений прошёл международный семинар «Е. Д. Поливанов и его идеи в современном освещении»^[49].

Труды[править | править вики-текст]

При жизни у Поливанова вышло около 140 публикаций, в том числе более 20 книг и брошюр. Многие работы остались в рукописном виде либо были утеряны^[50].

Ниже представлены некоторые труды учёного^[51].

1. Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков // Зап. Вост. отд-ния Имп. Русск. археол. о-ва. — СПб., 1914. — Т. XXII, вып. I—II. — С. 173—190.
2. Музыкальное ударение в говоре Токио // Изв. Имп. Акад. наук, Серия VI. — 1915. — Т. IX, № 15. — С. 1617—1638.
3. Материалы по японской диалектологии. Говор деревни Мие, префектуры Нагасаки, уезда Ниси-Соноки. Тексты и перевод // Зап. Вост. отд-ния Имп. Русск. Археол. о-ва. — Пг., 1915. — Т. XXIII, вып. I—II. — С. 167—201.
4. Конспект лекций по введению в языкознание и общей фонетике, читанных в 1915—1916 учебном году приват-доцентом Е. Д. Поливановым на Женских педагогических курсах новых языков, ч. I. — Пг., 1916. — 87 с.
5. Труды Идзава Сюдзи по живому китайскому языку // Вост. сборник. — Пг.: О-во русск. ориенталистов, 1916. — Т. II. — С. 341—344.
6. Гласные корейского языка. I — Современное произношение гласных. II — Происхождение современных корейских гласных // Вост. сборник. — Пг., 1916. — Т. II. — С. 344—348.
7. Индоевропейское *medhu — общекитайское *mit // Зап. Вост. отд-ния Имп. Русск. археол. о-ва. — Пг., 1916. — Т. XXIII (1915). — С. 263—264.
   1. Мелочи по японскому языкознанию. I — Японский пример словарной контаминации в двуязычном мышлении. II — Русское киримон — японское kimono // Там же. — Пг., 1917. — Т. XXIV (1916). — С. 95—96.
8. О русской транскрипции японских слов // Труды Японск. отдела Имп. О-ва востоковедения. — Пг., 1917. — Вып. I. — С. 15—36.
9. Психофонетические наблюдения над японскими диалектами. I — Говор деревни Мие, префектуры Нагасаки, уезда Ниси-Соноки. II — Музыкальное ударение в говоре Киото. — Пг., 1917. — 11З с.
10. Акцентуация японских прилагательных с двусложной основой // Изв. Росс. Акад. наук, Серия VI. — 1917. — Т. XI, № 12—18. — С. 1089—1093.
11. Одна из японо-малайских параллелей // Изв. Росс. Акад. наук, Серия VI. — 1918. — Т. XII, № 18. — С. 2283—2284.
12. Формальные типы японских загадок // Сб. Музея антропологии и этнографии. — Пг., 1918. — Т. V, вып. 1 (Ко дню 80-летия акад. В. В. Радлова). — С. 371—374.
13. По поводу «звуковых жестов» японского языка // Поэтика. Сборники по теории поэтического языка. — Пг., 1919. — Т. I—II. — С. 27—36.
14. Следы суффикса Imperativi *-dhi на славянской почве // ИОРЯС. — Пг., 1923. — Т. XXIV (1919), кн. 2. — С. 349—350.
15. Тезисы доклада проф. Поливанова «О принципах построения турецкой грамматики» // Наука и просвещение. — Ташкент, 1922. — № 1. — С. стр. 12.
16. Тезисы доклада проф. Поливанова о реформе узбекской орфографии // Там же. — С. 13—14.
17. Процесс грамматикализации. (Глава из общей морфологии) // Там же. — С. 14—16.
18. Звуковой состав ташкентского диалекта // Там же. — С. 17—19.
19. Лекции по введению в языкознание и общей фонетике. — Берлин: Гос. Изд-во РСФСР, 1923. — 96 с. [Переизд. Конспекта].
20. Татарская народная версия «Шемякина суда» // Сб. Туркест. вост. Ин-та в честь проф. А. Э. Шмидта. (25-летие его первой лекции 15/28 января 1898—1923 г.). — Ташкент, 1923. — С. 103—105.
21. Из теории фонетических конвергенций. Латинский пример конвергенции с полным уподоблением. (Первая статья по теории фонетических конвергенций) // Там же. — С. 106—108.
22. Вторая статья по теории фонетических конвергенции // Там же. — С. 108—115.
23. Дальневосточные термины орудий письма // Там же. — С. 116—119.
24. Причины происхождения Umlaut’а // Там же. — С. 120—123.
25. Фонетические конвергенции. — Ташкент, 1923.
26. Фонетические особенности касимовского диалекта. — М.: Ин-т востоковедения в Москве, 1923.
27. Проблема латинского шрифта и турецких письменностях. (По поводу нового якутского алфавита, азербайджанской азбуки jeni jol и узбекского алфавита, санкционированного 2-м Съездом Узб. раб. просвещения). — М.: Нар. Ком. Нац. ин-т востоковедения в Москве, 1923. — 20 с. — (Серия турецких языков, вып. III). Гл. [стеклограф, изд.].
28. Образцы фонетических записей ташкентского диалекта // Бюлл. 1-го Средне-Азиатского гос. ун-та. — Ташкент, 1924. — № 4. — С. 87—90.
29. К работе о музыкальной акцентуации в японском языке (и связи с малайскими) // Там же. — С. 101—108 (Приложение I).
30. Вокализм северо-восточных японских говоров // Докл. АН СССР, [Серия] В. — Л., 1924, июль — сентябрь. — С. 105—108.
31. О метрическом характере китайского стихосложении // Докл. АН СССР, [Серия] В. — Л., 1924, октябрь — декабрь. — С. 156—158.
32. К вопросу об обще-турецкой долготе гласных // Бюлл. 1-го Средне-Азиатского гос. ун-та. — 1924. — № 6. — С. 157.
33. Проект латинского шрифта узбекской письменности // Там же. — С. 158—159.
34. Рец. на журн. «Восток» (кн. 1—4) [Л., 1922—1924] // Новый Восток», кн. 5. — М., 1924. — С. 435—439. См. также краткую заметку о книге Войтоловского «У японцев» («Новый Восток», кн. 6, [1924], С. 482).
35. О гортанных согласных в преподавании арабского языка // Бюлл. Средне-Азиатского гос. ун-та. — Ташкент, 1924. — Вып. 7. — С. 28—29.
36. Новая казак-киргизская (Байтурсуновская) орфография. Спорные вопросы киргизской графики и орфографии // Там же. — С. 35—43.
37. Краткая классификация грузинских согласных // Там же. — 1925. — Вып. 8. — С. 113—118.
38. Sur le travail concernant les systemes de l’accent musical dans la langue japonaise (et sur le rapport du japonais avec les langues malaises) // Там же. — С. 119—125.
39. Идеографический мотив в формации орхонского алфавита. (Гипотеза о происхождении орхонских букв) // Там же. — 1925. — Вып. 9. — С. 177—181.
40. Характеристика западнояпонской системы музыкальной акцентуации. (Акцентуация в Киото и Тоса) // Там же. — С. 183—194.
41. Введение в изучение узбекского языка (пособие для самообучения), вып. 1 — Краткий очерк узбекской грамматики. — Ташкент, 1925. — 97 с.; вып. 2 — Тексты для чтения. — Ташкент, 1926. — 132 с.; вып. 3 — Тексты для чтения. — Ташкент, 1927. — 187 с.
42. Проекты латинизации турецких письменностей СССР. К Туркологическому съезду II. — Ташкент, 1926.
43. Этнографическая характеристика узбеков, вып. 1 — Происхождение и наименование узбеков. — Ташкент, 1926. — 31 с.
44. Краткая грамматика узбекского языка. — Ташкент — М., 1926.: ч. I — Внешняя характеристика узбекского языка. Фонетика. Словоизменение имен. — 80 с.; ч. II — Глагол. Приложения: I. О новой узбекской орфографии; II. О латинизации узбекского письма; III. Тексты для чтения. — 123 с.
45. Краткий русско-узбекский словарь. — Ташкент, 1926. III—XII. — 218 с.
46. Революция и литературные языки Союза ССР // Революционный Восток. — М., 1927. — № 1. — С. 36—57.
47. О литературном (стандартном) языке современности // Родной язык в школе, кн. 1. — М., 1927. — С. 225—235.
48. К вопросу о долгих гласных в обще-турецком праязыке // Докл. АН СССР, [Серия] В. — 1927. — № 7. — С. 151—153.
49. «Ту-кюэ» китайской транскрипции, турецкое «tyrklaer» // ИАН СССР, Серия VI. — 1927. — Т. XXI, № 7—8. — С. 691—698.
50. К вопросу о родственных отношениях корейского и «алтайских» языков // Там же. — № 15—17. — С. 1195—1204.
51. Краткая фонетическая характеристика китайского языка (пекинского говора северно-мандаринского наречия). — М., 1927. — 25 с. [переиздано в кн.: Е. Поливанов и Н. Попов-Татива. Пособие по китайской транскрипции. — М., 1928. — С. 69—91.].
52. О новом китайском алфавите «Чжу-инь цзы-му» // Революционный Восток. — 1927. — № 2. — С. 90—96.
53. Введение в языкознание для востоковедных вузов. — Л., 1928. VI. — 220 с.
54. Специфические особенности последнего десятилетия 1917—1927 в истории нашей лингвистической мысли. (Вместо предисловия) // Уч. зап. Ин-та языка и лит-ры Росс, ассоц. научно-исслед. ин-тов обществ, наук [РАНИОН]. — М., 1928. — Т. III. — С. 3—9.
55. Материалы по японской акцентологии. I. Говор Тоса // Там же. — С. 133—149.
56. Факторы фонетической эволюции языка, как трудового процесса. I. Обзор процессов, характерных для языкового развития в эпохи натурального хозяйства // Там же. — С. 20—42.
57. Задачи социальной диалектологии русского языка // Родной язык и литература в трудовой школе. — М., 1928. — № 2. — С. 39—49.; № 4—5, стр. 68—76.
58. Русский язык сегодняшнего дня // Литература и марксизм. — 1928. — Т. 4. — С. 67—180.
59. Образцы не-сингармонистических (иранизованных) говоров узбекского языка // Докл. АН СССР, [Серия] В. — Л., 1928.: № 5, С. 92—96 [I. Каршинский говор (город Бегбуди)], № 14, С. 306—312 [II. Вокализм говора гор. Самарканда. (Глава из описания двуязычной системы)] и № 15, С. 318—323 [III. Самаркандский говор (продолжение)].
60. В соавторстве с Н. Поповым-Татива. Пособие по китайской транскрипции. — М., 1928. II. — 92 с.
61. Итоги унификационной работы. «К проекту Унифицированного НТА, принятому на I Пленуме VI 1927», статья I // Культура и письменность Востока, кн. 1. — М., 1928. — С. 70—80.
62. К вопросу о заглавных буквах // Там же. — С. 91—95.
63. Об обозначении долготы гласных в НТА // Там же, кн. III. — Баку, 1928. — С. 49—51.
64. О буквах k и q // Там же. — С. 52—53.
65. Рецензия на книгу Н. И. Конрада «Японская литература в образцах и очерках» (т. I) // Новый Восток, кн. 20—21. — М., 1928. — С. 483—485.
66. Основные формы графической революции в турецких письменностях СССР // Там же, кн. 23—24. — 1928. — С. 314—330.
67. Из хроники современных национальных график СССР. (Проект ассирийского алфавита на русской основе) // Революционный Восток. — М., 1928. — № 4—5. — С. 302—306.
68. Одно из доказательств общности происхождения арабского и европейского алфавитов // Культура и письменность Востока, кн. V. — Баку, 1929. — С. 35—50.
69. Круг современных проблем современной лингвистики // Русский язык в советской школе. — М., 1929. — № 1. — С. 57—62.
70. Образцы не-иранизованных (сингармонистических) говоров узбекского языка. I. Говор города Туркестана. II. Фонетическая система говора кышлака Икан (Туркестанский уезд) // ИАН СССР, Серия VII — Отделение гуманитарных наук. — 1929. — № 7. — С. 511—537.
71. Акцентуация // Лит. энциклопедия. — М., 1930. — Т. 1. — С. 85—88.
72. Аллитерация // Там же. — С. 96—97.
73. Албанский язык // Там же. — С. 90.
74. В соавторстве с О. В. Плетнером. Грамматика японского разговорного языка (Труды Моск. ин-та востоковедения им. Н. Н. Нариманова, XIV). — М., 1930. XXXXV. — 189 с.
75. В соавторстве с А. И. Ивановым. Грамматика современного китайского языка (Труды Ин-та востоковедения им. Н. Н. Нариманова, XV). — М., 1930. — 304 с.
76. О гольдах. (Очерк), в кн.: В. Ошанин. Стойбище Оймеконск. — М. — Л., 1930. — С. 215—230.
77. За марксистское языкознание. Сб. популярных лингвистических статей. — М., 1931. — 184 с. [Содержание сборника: Вместо предисловия (стр. 3—9); Историческое языкознание и языковая политика (стр. 10—35); Где лежат причины языковой эволюции? (стр. 36—53); Русский язык как предмет грамматического описания (стр. 54—66); Иностранная терминология как элемент преподавания русского языка (стр. 67—72); Революция и литературные языки Союза ССР (стр. 73—94); Основные формы графической революции в турецких письменностях СССР (стр. 95—116); О фонетических признаках социально-групповых диалектов и в частности русского стандартного языка (стр. 117—138); Фонетика интеллигентского языка (стр. 139—151); Стук по блату (стр. 152—160); О блатном языке учащихся и о «славянском языке» революции (стр. 161—172); И математика может быть полезной… (стр. 173—181)].
78. Японский язык // БСЭ. — М., 1931. — Т. 65. — С. 730—736.
79. Историко-фонетический очерк японского консонантизма // Уч. зап. Ин-та языка и лит-ры РАНИОН, Лингвистич. секция. — М., 1931. — Т. 4. — С. 147—188.
80. Корейский язык // Лит. энциклопедия. — М., 1931. — Т. 5. — С. 469—471.
81. La perception des sons d’une langue etrangere, «Travaux du Cercle linguistique de Prague», 4. — Prague, 1931. — P. 79—96.
82. Некоторые фонетические особенности кара-калпакского языка («Труды Хорезмской экспедиции»). — Ташкент, 1933. — 27 с.
83. Узбекская диалектология и узбекский литературный язык. (К современной стадии узбекского языкового строительства). — Ташкент, 1933. — 45 с.
84. Русская грамматика в сопоставлении с узбекским языком. — Ташкент, 1933. — 182 с.
85. Материалы по грамматике узбекского языка, вып. I — Введение. — Ташкент, 1935. — 48 с. (с прил. схемы классификации узбекских говоров)
86. Опыт частной методики преподавании русского языка узбекам, ч. I. — Ташкент—Самарканд, 1935. — 91 с.
87. Zur Frage der Betonungsfunktionen // Etudes Dediees au Quatrieme Congres de Linguistes. — Travaux du Cercle linguistique de Prague, 6, 1936. — P. 75—81.
88. В соавторстве с Ю. Яншансином. Грамматика дунганского языка. Учебник для начальных школ: ч. 1 — для начальной школы. — Фрунзе, 1935. — 66 с.; ч. II — для III—IV классов. — Фрунзе, 1936. — 76 с. [на дунганском яз.].
89. A propos d’un mot indo-europeen de provenance chinoise *(t)su-s<ancien chinois *cu «cochon» // Archiv Orientalni. — Praha, 1937. — № 3. — P. 405—406.
90. Фонологическая система ганьсуйского наречия дунганского языка // Вопросы орфографии дунганского языка». — Фрунзе, 1937. — С. 30—40.
91. Музыкальное слогоударение, или «тоны» дунганского языка // Там же. — С. 41—58.
92. О трех принципах построения орфографии // Там же. — С. 59—71.
93. Дополнительные предложения профессора Е. Поливанова к проекту дунганской орфографии // Там же. — С. 25—29.

Издания трудов[править | править вики-текст]

• Поливанов Е. Д. Избранные работы: Труды по восточному и общему языкознанию / Редколлегия: И. Ф. Вардуль (предс.), В. М. Алпатов, Ф. Д. Ашнин, Вяч. Вс. Иванов, Л. Р. Концевич, А. А. Леонтьев; Институт востоковедения АН СССР. — М.: Наука (ГРВЛ), 1991. — 624 с. — 3000 экз. — ISBN 5-02-017118-2. (в пер.)

Примечания[править | править вики-текст]

Литература[править | править вики-текст]

Использованная

• Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования. — 1993. — № 4. — С. 271—288.
• Алпатов В. М. Путешествия Поливанова // Восточная коллекция. — Российская государственная библиотека, 2002. — № 4. — С. 106—113.
• Алпатов В. М. Филологи и революция // НЛО. — М.: Новое литературное обозрение, 2002. — № 53.
• Алпатов В. М. История лингвистических учений: Учебное пособие. — 4-е изд., испр. и доп. — М.: Языки русской культуры, 2005. — 368 с. — 1500 экз. — ISBN 5-9551-0077-6.
• Алпатов В. М., Ашнин Ф. Д. Из следственного дела Е. Д. Поливанова // Восток. — 1997. — № 5. — С. 124—142.
• Журавлёв В. К. Теория языковой эволюции Е. Д. Поливанова // Вопросы языкознания. — М.: Наука, 1991. — № 4. — С. 112—123.
• Иванов Вяч. Вс. Лингвистические взгляды Е. Д. Поливанова // Вопросы языкознания. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1957. — № 3. — С. 55—76.
• Сусов И. П. История языкознания. — М.: Восток-Запад, 2006. — 295 с.
• Языкознание. Большой энциклопедический словарь / гл. ред. В. Н. Ярцева. — 2-е изд. — М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. — С. 481. — 685 с. — 100 000 экз. — ISBN 5-85270-307-9.

Рекомендуемая

• Абдуазизов А. Великий лингвист // Диалог (Ташкент). — 1991. — № 6. — С. 76—78.
• Алпатов В. М. Москва лингвистическая / Научный совет Российской Академии наук по изучению и охране культурного и природного наследия. — М.: Изд-во Института иностранных языков, 2001. — С. 40—44. — (Природное и культурное наследие Москвы). — 500 экз. — ISBN 5-88966-028-4.
• Горбаневский М. В. Судьба гения: (Е. Д. Поливанов — 100-летие со дня рождения) // Русский язык в СССР. — 1991. — № 8. — С. 25—31.
• Концевич Л. Р. Е. Д. Поливанов и его вклад в корейское языкознание // Петербургское востоковедение. — СПб., 1993. — С. 451—465.
• Ларцев В. Г. Евгений Дмитриевич Поливанов. Страницы жизни и деятельности. — М.: Наука, 1988. — 328 с.
• Леонтьев А. А. Евгений Дмитриевич Поливанов и его вклад в общее языкознание. — М., 1983.

Ссылки[править | править вики-текст]

• Е. Д. Поливанов в биобиблиографическом словаре «Люди и судьбы»
• Работы Е. Д. Поливанова в «Архиве петербургской русистики»