Вариант по литературе егэ один день ивана денисовича

Для выполнения задания выберите только ОДНУ из пяти предложенных тем сочинений (12.1−12.5). Напишите сочинение на эту тему в объёме не менее 200 слов (при объёме менее 150 слов сочинение оценивается 0 баллов).

Раскрывайте тему сочинения полно и многоаспектно.

Аргументируйте свои тезисы анализом элементов текста произведения (в сочинении по лирике необходимо проанализировать не менее трёх стихотворений).

Выявляйте роль художественных средств, важную для раскрытия темы сочинения.

Продумывайте композицию сочинения.

Избегайте фактических, логических, речевых ошибок.

Сочинение пишите чётко и разборчиво, соблюдая нормы письменной речи.

12.1. Какие общечеловеческие пороки воплощены в образе Хлестакова? (По пьесе Н. В. Гоголя «Ревизор»)

12.2. Какое место в системе образов романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» занимает семья Мармеладовых?

12.3. Что позволяет говорить об исповедальности поэзии А. Т. Твардовского?

12.4. Мы живем, под собою не чуя страны… (по произведениям XX века).

12.5. Какие рекомендации Вы бы дали художнику, иллюстрирующему рассказы А. П. Чехова? (С опорой на анализ произведения)

Шухов молча смотрел в потолок. Уж сам он не знал, хотел он воли или

нет. Поначалу-то очень хотел и каждый вечер считал, сколько дней от сроку

прошло, сколько осталось. А потом надоело. А потом проясняться стало, что

домой таких не пускают, гонят в ссылку. И где ему будет житуха лучше – тут

ли, там – неведомо.

Только б то и хотелось ему у Бога попросить, чтобы – домой.

А домой не пустят…

Не врет Алешка, и по его голосу и по глазам его видать, что радый он в

тюрьме сидеть.

— Вишь, Алешка, — Шухов ему разъяснил, — у тебя как-то ладно

получается: Христос тебе сидеть велел, за Христа ты и сел. А я за что сел?

За то, что в сорок первом к войне не приготовились, за это? А я при чем?

— Что-то второй проверки нет… — Кильдигс со своей койки заворчал.

— Да-а! — отозвался Шухов. — Это нужно в трубе угольком записать,

что второй проверки нет. — И зевнул: — Спать, наверно.

И тут же в утихающем усмиренном бараке услышали грохот болта на внешней

двери. Вбежали из коридора двое, кто валенки относил, и кричат:

— Вторая проверка!

Тут и надзиратель им вслед:

— Вы’ходи на ту половину!

А уж кто и спал! Заворчали, задвигались, в валенки ноги суют (в

кальсонах редко кто, в брюках ватных так и спят – без них под одеяльцем не

улежишь, скоченеешь).

— Тьфу, проклятые! — выругался Шухов. Но не очень он сердился, потому

что не заснул еще.

Цезарь высунул руку наверх и положил ему два печенья, два кусочка

сахару и один круглый ломтик колбасы.

— Спасибо, Цезарь Маркович, — нагнулся Шухов вниз, в проход. — А

ну-ка, мешочек ваш дайте мне наверх под голову для безопаски. (Сверху на

ходу не стяпнешь так быстро, да и кто у Шухова искать станет?)

Цезарь передал Шухову наверх свой белый завязанный мешок. Шухов

подвалил его под матрас и еще ждал, пока выгонят больше, чтобы в коридоре на

полу босиком меньше стоять.

Но надзиратель оскалился:

— А ну, там! в углу!

И Шухов мягко спрыгнул босиком на пол (уж так хорошо его валенки с

портянками на печке стояли — жалко было их снимать!). Сколько он тапочек

перешил — все другим, себе не оставил. Да он привычен, дело недолгое.

Тапочки тоже отбирают, у кого найдут днем.

И какие бригады валенки сдали на сушку – тоже теперь хорошо, кто в

тапочках, а то в портянках одних подвязанных или босиком.

— Ну! ну! – рычал надзиратель.

соответствующего задания, начиная с первой клеточки, без пробелов,

— Вам дрына, падлы? – старший барака тут же.

запятых и других дополнительных символов. Каждую букву (цифру)

Выперли всех в ту половину барака, последних – в коридор. Шухов тут и

пишите в отдельной клеточке в соответствии с приведёнными в бланке

стал у стеночки, около парашной. Под ногами его пол был мокроват, и ледяно

образцами.

тянуло низом из сеней. Выгнали всех – и еще раз пошел надзиратель и старший барака смотреть – не спрятался ли кто, не приткнулся ли кто в затемке и спит. Потому что Недосчитаешь – беда, и пересчитаешь – беда, опять перепроверка. Обошли,

обошли, вернулись к дверям. — Первый, второй, третий, четвертый… — уж теперь быстро по одному запускают. Восемнадцатым и Шухов втиснулся. Да бегом к своей вагонке, да на

подпорочку ногу закинул — шасть! — и уж наверху. Ладно. Ноги опять в рукав телогрейки, сверху одеяло, сверху бушлат, спим! Будут теперь всю ту вторую половину барака в нашу половину перепускать, да нам-то горюшка нет. Цезарь вернулся. Спустил ему Шухов мешок. Алешка вернулся. Неумелец он, всем угождает, а заработать не может. — На, Алешка! — и печенье одно ему отдал. Улыбится Алешка. — Спасибо! У вас у самих нет!

— Е-ешь! У нас нет, так мы всегда заработаем. А сам колбасы кусочек – в рот! Зубами ее! Зубами! Дух мясной! И сок мясной, настоящий. Туда, в живот, пошел.

И – нету колбасы. Остальное, рассудил Шухов, перед разводом.

И укрылся с головой одеяльцем, тонким, немытеньким, уже не прислушиваясь, как меж вагонок набилось из той половины зэков: ждут, когда их половину проверят.

Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много

удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.

Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый.

Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три.

Из-за високосных годов – три дня лишних набавлялось…

(А.И.Солженицын, «Один день Ивана Денисовича»)

1 К какому фрагменту композиции произведения относится приведенный

фрагмент?

2 Укажите жанр произведения А.И. Солженицына «Один день Ивана

Денисовича».

3 К какому литературному направлению принято относить творчество А.И.

Солженицына?

4Кем были герои «Одного дня Ивана Денисовича» в жизни до лагеря?

ПЕРСОНАЖИ	СУДЬБА
А) Цезарь	1) Баптист
Б) Алёша	2) Крестьянин
В) Шухов	3) Библиотекарь
	4) Столичный интеллигент

5 Какой временной отрезок из жизни героя описан в данном произведении А.И.

Солженицына?

6 Часть данного фрагмента представляет собой обмен персонажей репликами.

Как в литературоведении называется данная форма построения речи героев?

7 К какому роду литературы относится данное произведение?

8

Какие черты характера помогали Ивану Денисовичу Шухову выжить в

условиях лагеря?

9

В каких произведениях отечественной литературы описано ограничение свободы

героев и в чем их можно сопоставить с «Одним днем Ивана Денисовича»?

Вы находитесь здесь: Главная » ЕГЭ. Литература. Задание № 9. Тема: «Власть». АРГУМЕНТ.А.И. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича».

А.И. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича».

Рассказ А. Солженицына посвящён описанию одного из труднейших периодов в истории нашей страны – периода сталинских репрессий. Именного тогда миллионы ни в чём ни повинных людей, обвинённые в измене Родине, испытали на себе всю несправедливость режима, беспомощность перед государственной властной машиной. Один из таких людей – Иван Денисович Шухов, герой произведения, один из тысяч тех людей, которые были репрессированы безвинно. Он смело сражался на фронте, но попал в плен. Однако сумел сбежать, добраться до своих и… оказался уже в другом лагере – советском. Попал в плен — значит предатель, а вернулся, чтобы шпионить – так решила власть. 10 лет получил он за своё желание выжить, быть свободным, убежать из немецкого ада, чтобы продолжить воевать.

Крестьянин, Иван Денисович научился выжи­вать и в тех бесчеловечных условиях. Однако он уже перестал думать о будущем, о том, выйдет ли когда на свободу. Шухов потерял веру в справедливость власти, цель которой – сломить волю человека, подчинить себе, превратить в безответное существо. А если кто выступает против – как , например, морской офицер Буйновский, то власть за это  жестоко наказывает. В произведении чувствуется протест автора, его желание сказать «нет» такому отношению власти к народу.

ТЕСТ

А.И.Солженицын. «Один день Ивана Денисовича»

Прочитайте фрагмент текста и выполните задания

В пять часов утра, как всегда, пробило подъём – молотком об рельс у штабного барака. Перерывистый звон слабо прошел сквозь стекла, намёрзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать.

Звон утих, а за окном всё так же, как и среди ночи, когда Шухов вставал к параше, была тьма и тьма, да попадало в окно три жёлтых фонаря: два – на зоне, один – внутри лагеря.

И барака что-то не шли отпирать, и не слыхать было, чтобы дневальные брали бочку парашную на палки – выносить.

Шухов никогда не просыпал подъёма, всегда вставал по нему – до развода было часа полтора времени своего, не казённого, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: шить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему босиком не топтаться вкруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптёркам, где кому надо услужить, подмести или поднести что-нибудь; или идти в столовую собирать миски со столов и сносить их горками в посудомойку – тоже накормят, но там охотников много, отбою нет, а главное – если в миске что осталось, не удержишься, начнёшь миски лизать. А Шухову крепко запомнились слова его первого бригадира Кузёмина – старый был лагерный волк, сидел к девятьсот сорок третьему году уже двенадцать лет и своему пополнению, привезённому с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал:

– Здесь, ребята, закон – тайга. Но люди и здесь живут. В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму ходит стучать.

Насчёт кума – это, конечно, он загнул. Те-то себя сберегают. Только береженье их – на чужой крови.

А1. Определите жанр произведения, из которого взят фрагмент:

1) рассказ

2) повесть

3) быль

4) роман

А2. Какое место занимает этот фрагмент в произведении?

1) является завязкой сюжета

3) является экспозицией
2) является кульминацией сюжета	4) является эпилогом

А3. Главной темой этого фрагмента является:

1) начало дня в лагере

3) красота природы
2) приход надзирателя	4) образ жизни Шухова

А4. Что определяет действия Шухова до развода?

1) радость от встречи с новым днём

3) желание подработать
2) желание выслужиться	4) стремление ещё поспать

А5. С какой целью в данном фрагменте приводится описание действия Шухова до развода?

1) выявить в герое отсутствие духовных ценностей

2) показать отличие героя от остальных зэков

3) разжалобить читателя

4) объяснить зависимость человека от других людей

Выполните задание В1 – В5 с развернутым ответом:

В1. Укажите ИВС, которое использует автор для передачи внешности героя («кто к куму ходит стучать»).

В2. Назовите средство создания образа героя, строящегося на описании его действия (со слов: «Шухов никогда не просыпал…»).

В3. Из абзаца «Насчёт кума…» выпишите словосочетание, которое объясняет, за счёт кого жил в лагере кум.

В4. Найдите в данном фрагменте слово, которое определяет закон лагерной жизни.

КЛЮЧ:

А1. 2

А2. 3	А3. 1	А4. 3	А5. 2
В1. Метафора	В2. Поступок	В3. Чужой крови	В4. Тайга

• Подготовка к ЕГЭ 2013 по литературе

  /

• Один день Ивана Денисовича. Анализ

  /

• Образ мира в рассказе.

Тест по творчеству А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»

Анализ  рассказа «Один день Ивана Денисовича» А.И. Солженицына для тех, кто сдает ЕГЭ по русскому языку и литературе. 

1. Образ мира в рассказе.
2. Проблематика рассказа.
3. Система персонажей в рассказе.

 В самом названии «Один день Ивана Денисовича» заложена некая особенность, характерная для художественного мышления Солженицына: это сгущение времени и пространства (один день, лагерь). День становится единицей измерения лагерной жизни героя. Весь рассказ композиционно введен в рамки дня: начало совпадает с началом дня («В пять часов утра, как всегда, пробило подъем…»), конец – с вечерним отбоем. В первой фразе слова «как всегда» указывают на неизменное постоянство лагерной жизни, в финальной дается непредставимое для человека количество дней, из которых складывается срок Ивана Денисовича: «Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три.

Из-за високосных годов – три дня лишних набавлялось…» И это уважительное выделение в специальный, да к тому же последний абзац всего лишь трех дней – такой малости по сравнению с тремя тысячами – определяет отношение к дню как концентрации целой жизни.
Что представляет собой образ мира в «Одном дне…»? В каком пространстве и времени существуют его герои? Солженицын охотно пользуется приемом антитезы, и пространство и время этого мира проявляют свою особенность, вернее дают осознать себя в контрастном сопоставлении с другим или другими мирами. Так, главные свойства лагерного пространства – его отгороженность, закрытость и обозримость (стоящий на вышке часовой видит все) – противопоставлены открытости и беспредельности природного пространства – степи. Самая характерная и необходимая черта лагерного пространства – заграждение, в рассказе подробно даются детали его устройства: сплошной забор, заостренные столбы с фонарями, двойные ворота, проволока, ближние и дальние вышки. При освоении нового объекта, замечает Иван Денисович, «прежде чем что там делать, надо ямы копать, столбы ставить и колючую проволоку от себя самих натягивать – чтоб не убежать». Структура этой фразы точно воспроизводит порядок и значение образа пространства: сначала мир описывается как закрытый, потом – как несвободный, причем именно на вторую часть (тире – знак интонационного выделения) падает основное ударение. Перед нами возникает, казалось бы, четкая оппозиция лагерного мира с набором присущих ему признаков (закрытый, обозримый, несвободный) и мира внешнего с его признаками открытости, беспредельности и – следовательно – свободы, и называют лагерь «зоной», а большой мир «волей». Но на деле подобной симметрии нет. «Свистит над голой степью ветер – летом суховейный, зимой морозный. Отроду в степи той ничего не росло, а меж проволоками четырьмя – и подавно». Степь (в русской культуре образ-символ воли, усиленный столь же традиционным и то же значащим образом ветра) оказывается приравнена к несвободному, заколюченному пространству зоны: и здесь и там жизни нет – «отроду ничего не росло». Более того: внешний мир наделяется свойствами лагерного: «Из рассказов вольных шоферов и экскаваторщиков видит Шухов, что прямую дорогу людям загородили <…>». И, напротив, лагерный мир неожиданно обретает чужие и парадоксальные свойства: «Чем в каторжном лагере хорошо – свободы здесь от пуза» (курсив А. Солженицына. – Т.В.). Речь здесь идет о свободе слова – праве, которое перестает быть общественно-политической абстракцией и становится естественной необходимостью для человека говорить как хочет и что хочет, свободно и беззапретно: «А в комнате орут:

– Пожалеет вас батька усатый! Он брату родному не поверит, не то что вам, лопухам!»
Слова, немыслимые на «воле».

Противостояние большого мира и мира лагерного оказывается мнимым.

Что представляет собой система персонажей в рассказе? Антитеза, основной художественный принцип в «Одном дне…», определяет и систему противопоставлений в мире людей. Прежде всего это наиболее предсказуемое и естественное противостояние зэков и тех, кто отряжен распоряжаться их жизнью, – от начальника лагеря до надзирателей, охранников и конвоиров (иерархия не слишком важна – для зэков любой из них «гражданин начальник»). Противостояние этих миров, социально-политических по своей природе, усилено тем, что дано на уровне природно-биологическом. Не случайны постоянные сравнения охранников с волками и собаками: лейтенант Волковой («Бог шельму метит», – скажет Иван Денисович) «иначе, как волк, не смотрит»; надзиратели «зарьялись, кинулись, как звери», «только и высматривай, чтоб на горло тебе не кинулись», «вот собаки, опять считать!»

Зэки же – беззащитное стадо. Их пересчитывают по головам: «<…> хоть сзади, хоть спереди смотри: пять голов, пять спин, десять ног»; «– Стой! – шумит вахтер. – Как баранов стадо. Разберись по пять!»; о Гопчике говорят – «теленок ласковый», «тонюсенький у него голосочек, как у козленка»; кавторанг Буйновский «припер носилки, как мерин добрый».

Эта оппозиция волков и овец легко накладывается в нашем сознании на привычное басенно-аллегорическое противопоставление силы и беззащитности («Волк и ягненок») или, как у Островского, расчетливой хитрости и простодушия, но здесь важнее другой, более древний и более общий смысловой пласт – связанная с образом овцы символика жертвы. Символ жертвы, соединяющий в себе противоположные смыслы смерти и жизни, гибели и спасения оказывается необычайно важным именно для лагерной темы, общий сюжет которой – жизнь в царстве нежизни и возможность (Солженицын) либо невозможность (Шаламов) для человека в этой нежизни спастись. Особенно существенно, что эта оппозиция не механическая, она связана со свободой человеческого выбора: принять ли для себя «закон волков», зависит от человека, и тот, кто принимает его, обретает свойства прислуживающих волчьему племени собак или шакалов (Дэр, «десятник из зэков, с. хорошая, своего брата зэка хуже собак гоняет», заключенный, заведующий столовой, вместе с надзирателем расшвыривающий людей, определяется единым с надзирателем словом: «Без надзирателей управляются, полканы»).

Зэки превращаются в волков и собак не только когда подчиняются лагерному закону выживания сильных: «Кто кого сможет, тот того и гложет», не только когда, предавая своих, прислуживаются к лагерному начальству, но и когда отказываются от своей личности, становясь толпой, – это самый трудный для человека случай, и никто не гарантирован здесь от превращения. В разъяренную толпу, готовую убить виновного – заснувшего молдаванина, проспавшего проверку, – превращаются ждущие на морозе пересчета зэки: «Сейчас он <Шухов> зяб со всеми, и лютел со всеми, и еще бы, кажется, полчаса подержи их этот молдован, да отдал бы его конвой толпе – разодрали б, как волки теленка!» (для молдаванина – жертвы – остается прежнее имя «теленок»). Вопль, которым толпа встречает молдаванина – волчий вой: «А-а-а! – завопили зэки! У-у-у!».

Другая система отношений – между заключенными. С одной стороны, это иерархия, и лагерная терминология – «придурки», «шестерки», «доходяги» – ясно определяет место каждого разряда. «Снаружи бригада вся в одних черных бушлатах и в номерах одинаковых, а внутри шибко неравно – ступеньками идет. Буйновского не посадишь с миской сидеть, а и Шухов не всякую работу возьмет, есть пониже».

 Другой случай – выделение стукачей, которые противопоставлены всем лагерникам как не совсем люди, как некие отдельные органы-функции, без которых не может обойтись начальство. Потому и убийства стукачей, о которых несколько раз упоминается, не вызывают нравственного протеста.

И, наконец, третий и, возможно, наиболее трагически-важный для Солженицына случай внутренней оппозиции – противопоставление народа и интеллигенции. Эта проблема, кардинальная для всего девятнадцатого века – от Грибоедова до Чехова, отнюдь не снимается в веке двадцатом, но мало кто ставил ее с такой остротой, как Солженицын. Его угол зрения – вина той части интеллигенции, которой народ не виден. Говоря о страшном потоке арестов крестьян в 1929 – 1930 гг., который почти не заметила либеральная советская интеллигенция шестидесятых, сосредоточившаяся на сталинском терроре 1934 – 1937 гг. – на уничтожении своих, он как приговор произносит: «А между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелей». В «Одном дне…» Шухов видит интеллигентов («москвичей») как чужой народ: «И лопочут быстро-быстро, кто больше слов скажет. И когда так лопочут, так редко русские слова попадаются, слушать их – все равно как латышей или румын». Резкость оппозиции особенно чувствуется потому, что традиционное национальное отчуждение у Солженицына практически снято: общность судьбы ведет к человеческой близости, и Ивану Денисовичу понятны и латыш Кильдигс, и эстонцы, и западный украинец Павло. Человеческое братство создается не вопреки, а скорее благодаря национальной отмеченности, которая дает полноту и яркость большой жизни.

«Образованный разговор» – спор об Эйзенштейне между Цезарем и стариком каторжанином Х-123 (его слышит Шухов, принесший Цезарю кашу) – моделирует двойную оппозицию: во-первых, внутри интеллигенции: эстет-формалист Цезарь, формула которого «искусство – это не что, а как», противопоставлен стороннику этического осмысления искусства Х-123, для которого «к чертовой матери ваше «как», если оно добрых чувств во мне не пробудит!», а «Иван Грозный» есть «гнуснейшая политическая идея – оправдание единоличной тирании», и, во-вторых, оппозиция интеллигенции – народа, и в ней Цезарь и Х-123 равно противопоставлены Ивану Денисовичу. На малом пространстве эпизода – всего страница книжного текста – автор трижды показывает – Цезарь не замечает Ивана Денисовича: «Цезарь трубку курит, у стола своего развалясь. К Шухову он спиной, не видит. <…> Цезарь оборотился, руку протянул за кашей, на Шухова и не посмотрел, будто каша сама приехала по воздуху Цезарь совсем об нем не помнил, что он тут, за спиной». Но и «добрые чувства» старого каторжанина направлены только на своих – на память «трех поколений русской интеллигенции», и Иван Денисович ему незаметен.

Это непростительная слепота. Иван Денисович в рассказе Солженицына не просто главный герой – он обладает высшей авторитетностью повествователя, хотя по скромности своей вовсе не претендует на эту роль. Солженицын использует прием несобственнопрямой речи, которая позволяет нам видеть изображаемый мир глазами Шухова и понимать этот мир через его сознание. И потому центральная проблема рассказа, совпадающая с проблематикой всей новой (с начала XIX века) русской литературы, – обретение свободы – приходит к нам через проблему, которая осознается Иваном Денисовичем как главная для его жизни в лагере, – выживание.

Простейшая формула выживания: «свое» время + еда. Это мир, где «двести грамм жизнью правят», где черпак щей после работы занимает высшее место в иерархии ценностей («Этот черпак для него сейчас дороже воли, дороже жизни всей прошлой и всей будущей жизни»), где об ужине говорится: «Вот он миг короткий, для которого и живет зэк!». Пайку герой прячет около сердца. Время измеряется едой: «Самое сытное время лагернику – июнь: всякий овощ кончается, и заменяют крупой. Самое худое время – июль: крапиву в котел секут». Отношение к еде как к сверхценной идее, способность целиком сосредоточиться на ней определяют возможность выживания. «Кашу ест ртом бесчувственным, она ему не впрок», – говорится о старом интеллигенте-каторжанине. Шухов именно чувствует каждую ложку, каждый проглоченный кусок. Рассказ полон сведений о том, что такое магара, чем ценен овес, как спрятать пайку, как корочкой выедать кашу и пр.

Жизнь – высшая ценность, человеческий долг – спасение себя, и потому перестает действовать традиционная система запретов и ограничений: сворованные Шуховым миски каши – не преступление, а заслуга, зэковская лихость, Гопчик свои посылки по ночам в одиночку ест – и здесь это норма, «правильный будет лагерник».

 Поразительно другое: нравственные границы хоть изменяются, но продолжают существовать, и более того – служат гарантией человеческого спасения. Критерий прост: нельзя изменять – ни другим (как стукачи, сберегающие себя «на чужой крови»), ни себе. Неизживаемость нравственных привычек, будь то неспособность Шухова «шакалить» или давать взятки или «выканье» и обращение «по отечеству», от которого не могут отучить западных украинцев, – оказывается не внешней, легко смываемой условиями существования, а внутренней, природной устойчивостью человека. Эта устойчивость определяет меру человеческого достоинства как внутренней свободы в ситуации максимального внешнего отсутствия ее. И чуть ли не единственным средством, помогающим осуществить эту свободу и – следовательно – позволяющим человеку выжить, оказывается работа, труд. <…> Так устроен (курсив мой – Т.В.) Шухов по-дурацкому, и никак его отучить не могут: всякую вещь и труд всякий жалеет он, чтоб зря не гинули». Работа определяет людей: Буйновский, Фетюков, баптист Алешка оцениваются по тому, какие они в общем труде. Работа спасает от болезни: «Теперь, когда Шухову дали работу, вроде и ломать перестало». Работа превращает «казенное» время в «свое»: «Что, гадство, день рабочий такой короткий?» Работа разрушает иерархию: «<…> сейчас работой своей он с бригадиром сравнялся». И главное, она уничтожает страх: «<…> Шухов, хоть там его сейчас конвой псами трави, отбежал по площадке назад, глянул».

В «Одном дне Ивана Денисовича» свобода измеряется не высотой человеческого подвига, а простотой ежедневной рутины, но с тем большей убедительностью она осмысливается как главная жизненная необходимость.

Так в рассказе об одном дне жизни советского лагерника совершенно естественно смыкаются две большие темы русской классической литературы – искание свободы и святость народного труда.