(523 слова) Революция к поэзии Сергея Есенина представлена не так широко, как любовь, природа или жизнь деревни. Нельзя утверждать, что поэт не был заинтересован во всем происходящем, что творилось в то время. Просто его творчество в большинстве своем посвящено Родине, любви и себе. Поэтому о революции автор упоминает только в том контексте, как его затронули произошедшие перемены. Если в самом начале поэт приветствовал переворот, как нечто близкое народу, то последующие события ранили его душу, ведь та Россия, которую он любил, навсегда уходила в прошлое. В то же время будущее не было тем светлым идеалом, который обещали революционные лозунги и плакаты.
В самом начале всех революционных событий Есенин наивно радовался всему происходящему. Например, это показано в произведении «Иорданская голубица».
Небо — как колокол,
Месяц — язык,
Мать моя родина,
Я — большевик. (отрывок)
Здесь отчетливо видно, что лирический герой находится в хорошем расположении духа, перед ним практически нет преград для новых возможностей. Он готов к тому, чтобы поддерживать новый режим и новую реальность. В тот момент изменился даже мелодичный и певучий язык Есенина, имеющий много общего с фольклором. Стилистика произведений отвечает духу времени: обилие назывных предложений, рваный ритм стиха, каждая отточенная и простая строка — лозунг на митинге. Посыл и художественное оформление предельно упрощаются — чтобы все поняли. Выше упомянутое стихотворение могло бы принадлежать скорее Маяковскому, чем Есенину.
Но, как мы знаем, через некоторое время для него это все обернется совсем не тем, что представлял себе поэт. Следующие произведения автора становятся более угнетающими. Они показывают, насколько лирический герой недоволен тем, что происходит вокруг. Например, обратим внимание на стихотворение «Русь советская»:
…Тот ураган прошел.
Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.
Я вновь вернулся в край осиротелый,
В котором не был восемь лет….(отрывок)
Это произведение является доказательством того, что герой разочаровался в переменах. Для него теперь весь мир облит совсем новыми красками — мрачными, серыми и безжизненными. Жестокость, страдания народа и непонятная борьба за режим и идею, которая для главного героя проходит сквозь пальцы, совсем не близки автору. Можно сказать, что неоправданные ожидания дают главному герою почувствовать себя обделенным, и он изначально неправильно воспринял революцию и ее цели. Возможно, эти миражи первых месяцев переворота не помешали ему, как и многим другим деятелям его времени, понять подлинную суть всего происходящего. Теперь же ему невыносимо все, что так или иначе касается нового режима. Интеллигент из крестьянской среды был идейно чужд пролетарской диктатуре. В глубине души каждый земледелец — это собственник. Поэтому всеобщая коллективизация и стремление всех уравнять не только в правах, но и в возможностях, не могли понравиться Есенину и его идиллической деревне, где у каждого всего лишь изба, но своя изба. Ум и талант в новых реалиях тоже не прижились: их пропускали через фильтр благонадежности, и Есенин через него не прошел.
Интересно, что многие последующие произведения Есенина приобретут личный характер и будут посвящены прошлой его жизни — времени до того, как он стал узнаваемым поэтом в России. Он будет вспоминать о деревне, первой любви и природе. Однако то тут, то там автор будет оставлять потомкам намеки о своем отношении к революции. Например, в стихотворении «Письмо к женщине» мы видим строчку: «Теперь в советской стороне я самый яростный попутчик». Это слово отражает положение Есенина в новых реалиях: он — собеседник лишь до первого поворота, случайный прохожий, чужак.
Автор: Катарина Ирхина
Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!
/ Сочинения / Есенин С.А. / Разное / Образ революционной эпохи в произведениях С.А. Есенина
Образ революционной эпохи в произведениях С.А. Есенина
ХХ век для нашей страны был судьбоносным, полным потрясений, разочарований. Его начало опалено пожаром революций, изменивших ход всей мировой истории. Именно в ту эпоху довелось творить С. А. Есенину — неподражаемому певцу России, великому патриоту, который всем своим творчеством воспевал « Шестую часть земли // С названьем кратким Русь».
Октябрь 1917 года… Эти события не могли оставить поэта равнодушным. Они вызвали бурю эмоций, стали причиной глубоких переживаний и волнений, и, конечно же, вдохновили на создание произведений, в которых поэт осваивал новые темы, использовал новые жанры.
«В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном», — так пишет Есенин в автобиографии. Действительно, первый период революции, давший крестьянам землю, был принят поэтом благожелательно.
Первым откликом на Октябрьскую революцию была поэма «Преображение», датированная ноябрем 1917 года. Революция представлена началом всего сущего на Земле, началом изобилия и великолепия: «зреет час преображения», поэт с нетерпением ожидает появления «светлого гостя». В поэме «Иорданская голубица», написанной в 1918 году, поэт признает свою принадлежность к революции: «Небо — как колокол, // Месяц — язык, // Мать моя — родина, // Я — большевик». Особенность этих поэм в том, что образ революции наполнен мифологическими чертами: библейская «голубица» несет радостную весть о преображении мира, «светлый гость» поведет народ к счастью. Приветствуя революционную новь, Есенин ожидал, что она принесет крестьянам зажиточность, счастье. Именно в этом он и видел смысл революции, её предназначение. Она должна была создать мир, где нет «податей за пашни», где отдыхают «блаженно», «мудро», «хороводно».
Стихотворение «Небесный барабанщик» (1919) совсем иное, оно близко к призывно-обличительной лирике пролетарских поэтов. Это — призыв к борцам революции сплотить ряды против врага — «белого стада горилл», угрожающего юной социалистической России: «Смыкайтесь же тесной стеною! // Кому ненавистен туман, // Тот солнце корявой рукою // Сорвет на златой барабан». Бунтарский дух, разухабистость и безоглядность сквозят в лихих воззваниях: «Разметем все тучи // Все дороги взмесим…». Символы революции «свобода и братство» появляются в стихотворении. Эти строки наполнены пафосом, неукротимым влечением к «новому берегу». Словно лозунг, звучит: «Да здравствует революция // На земле и на небесах!» И вновь мы видим, что поэт не уходит от истоков, церковные символы не раз появляются в произведении, облеченные в метафоры: «слюна иконная», «…свечка за обедней // Пасхе массы и коммун».
Однако в отношении революции в скором времени пришло разочарование. Есенин стал смотреть не в будущее, а в настоящее. Революция не оправдала чаяния поэта на недалекий «мужицкий рай», но в ней Есенин неожиданно разглядел иные стороны, которые не мог воспринимать положительно. «Идет совершенно не тот социализм, о котором я думал… Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, … ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений». Что это — предвидение? Не это ли увидели и поняли все спустя десятилетия? Действительно, «большое видится на расстоянье».
«Русь моя, кто ты?» — вопрошает поэт в начале 20-х годов, осознав, что революция принесла деревне не благодать, а разорение. Наступление города на деревню стало восприниматься как гибель всего настоящего, живого. Поэту казалось, что жизнь, при которой родные поля оглашаются механическим ревом «железного коня», противоречит законам природы, нарушают гармонию. Есенин пишет стихотворение «Сорокоуст». Рядом с движущимся по железной дороге вперед железным поездом изо всех сил скачет, стремясь не отстать, маленький смешной жеребенок, символизирующий деревенскую жизнь. Но он неумолимо теряет скорость: «Неужель он не знает, что живых коней // Победила стальная конница?»
Поездка за границу вновь заставила поэта переосмыслить постреволюционную действительность. «Теперь в Советской стороне // Я самый яростный попутчик» — пишет поэт. Однако, душевные терзания продолжаются. Противоречивость событий вызывает противоречивость чувств, в душе поэта — кровоточащая рана, он не в силах разобраться в своих чувствах и мыслях. В стихотворении «Письмо к женщине» Есенин сетует: «С того и мучаюсь, // Что не пойму — // Куда несет нас рок событий…»
В поэме «Русь уходящая» Есенин восклицает с болью: «Друзья! Друзья! Какой раскол в стране, //Какая грусть в кипении веселом!..» Поэт не мог определиться между двумя враждующими станами, окончательно избрать чью-либо сторону. В этом скрывается драматизм его положения: «Какой скандал! Какой большой скандал! Я очутился в узком промежутке…» С одной стороны, он причисляет себе к «питомцам ленинской победы», а с другой заявляет, что готов «задрав штаны, // Бежать за комсомолом» с неприкрытой иронией. В поэме «Русь уходящая» с горечью признаёт Есенин свою ненужность новой России: «Моя поэзия здесь больше не нужна». Тем не менее, он не отрекается полностью от принадлежности к советской России: «Отдам всю душу октябрю и маю…», хотя и не признает себя певцом революции: «но только лиры милой не отдам».
Поэт так и не нашел душевного спокойствия, не смог до конца осмыслить социальные процессы, затронувшие Россию. Лишь одно чувство никогда не покидало его творчество — чувство искренней любви к Родине. Именно этому учит его поэзия. Как заклинание, как молитва звучит в наших сердцах есенинский призыв : «О Русь, взмахни крылами!»
0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.
/ Сочинения / Есенин С.А. / Разное / Образ революционной эпохи в произведениях С.А. Есенина
Сочинение на тему: Судьба крестьянства в поэзии С.А. Есенина
На чтение 3 мин Просмотров 1к. Опубликовано 14 сентября, 2021
Сочинение.
Судьба крестьянства в поэзии С.А. Есенина
Крестьянская тема занимает одно из центральных мест в поэзии Сергея Есенина. Даже революцию он принимал, по собственному признанию в автобиографии 1925 г., «по-своему, с крестьянским уклоном». Есенин ощущал обреченность деревни под натиском города, но сердце поэта оставалось на милых нивах. В 1919г. он писал: Русь моя деревянная Русь! Я один твой певец и глашатай. Звериных стихов моих грусть Я кормил резедой и мятой. А через год прямо заявил: Я последний поэт деревни, Скромен в песняхдощатый мост. За прощальной стою обедней Кадящих листвой берез. На тропу голубого поля Скоро выйдет железный гость. Злак овсяный,зарею пролитый, Соберет его черная горсть. Не живые,чужие ладони, ‘Этим песням при вас не жить! Только будут колосья-кони О хозяине старом тужить. Есенин видел трагедию прогресса общества и техники в том, что нарушалась извечная связь человека с природой и жизнь крестьянина подчинялась не естественному, а извне заданному порядку и ритму. В «Сорокоусте» создал символизирующий эту трагедию образ жеребенка, безуспешно пытающегося догнать поезд: Видели ли вы, Как бежит по степям, В туманах озерных кроясь, Железной ноздрей храпя, На лапах чугунных поезд? А за ним По большой траве, Как на празднике отчаянных гонок, Тонкие ноги закидывая к голове, Скачет красногривый жеребенок? Милый, милый, смешной дуралей, Ну куда он, куда он гонится? Неужель он не знает, что живых коней Победила стальная конница? Неужельон не знает,что в поляхбессиянных Той поры не вернет его бег, Когда пару красивых степных россиянок Отдавал за коня печенег? По-иному судьба на торгах перекрасила Наш разбуженный скрежетом плес, И за тысячи пудов конской кожи и мяса Покупают теперь паровоз. Симпатии поэта целиком лежат на стороне старой деревни, а образ жеребенка куда привлекательнее, чем «мрачный железный гость» — паровоз, само приобретение которого требует гибели множества лошадей. Прошлого не вернуть на практике, но его можно возвысить в стихах над утилитарно-техническим настоящим. Есенин во множестве стихотворений и поэм оставил нам неповторимые зарисовки сельской природы, деревенского быта, крестьянского труда. Так, в одной из последних своих поэм «Анна Снегина» он утверждает красоту земли, которая одна способна противостоять ужасам войны: Привет тебе,жизни денница! Встаю, одеваюсциду. Дымком отдает росяница На яблоняхбелыхв саду. Я думаю: Как прекрасна Земля И на ней человек. И сколько с войной несчастных Уродов теперь и калек!
Для Есенина невозможность создания на земле крестьянского рая очевидна, но столь же очевидно и эстетическое превосходство уходящих сельских пейзажей и крестьянского быта над городскими пейзажами и бытом. Тоска охватывает его, когда он пишет о неизбежном, но безрадостном приходе «железных коней», которым суждено погубить красногривого жеребенка.
Есенин и революция
Есенин и
революция
Л.П. Егорова, П.К. Чекалов
«Проблемы
«Есенин и революция» как таковой нет»,- пишет автор есенинского
раздела в книге-справочнике для учащихся Н.Зуев. По его концепции, Есенин не был
ни революционером, ни певцом революции. Просто, когда раскалывается мир,
трещина проходит через сердце поэта. «Попытки наивной веры и неизбежные
разочарования объявляются темой особого разговора, который не должен заслонять
«нравственные основы личности поэта, поиски Бога и себя в мире, которые
непосредственно отражались в его творчестве» (8; 106). Не умаляя значения
последней темы и отсылая читателя к работе Н.Зуева, раскрывшего религиозные и
фольклорные истоки образности Есенина (кстати, последние освещены и в ряде
монографий и статей — 39; 4; 12), мы все же считаем необходимым осветить
отношение Есенина к революции, тем более, что к этому обязывают не только
высказывания самого автора, но и поэтические образы, интерес поэта к личности
Ленина.
По воспоминаниям
современников, «Есенин принял Октябрь с неописуемым восторгом; и принял
его, конечно, только потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что весь
его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрем» (30; 1, 267).
Сам Есенин в
автобиографии лаконично записал: «В годы революции был всецело на стороне
Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Последняя
оговорка не случайна, и позднее она даст знать о себе. Но первый период
революции, давший крестьянам землю, действительно был встречен поэтом
сочувственно. Уже в июне 1918 г. написана «Иорданская голубица» с
известными строками:
Небо — как
колокол,
Месяц — язык,
Мать моя —
родина,
Я — большевик.
В конце 1918 —
начале 1919 г.г. был создан «Небесный барабанщик»:
Листьями звезды
льются
В реки на наших
полях.
Да здравствует
революция
На земле и на
небесах!…
В феврале 1919
г. Есенин также признает, что он большевик и «рад зауздать землю».
В незаконченной
поэме «Гуляй-поле» (симптоматично, что она осталась незаконченной)
Есенин размышляет о загадочной силе воздействия идей Ленина на массы («Он
вроде сфинкса предо мной»). Поэта занимает непраздный для него вопрос,
«какою силой сумел потрясть он шар земной».
Но он потряс.
Шуми и вей!
Крути свирепей,
непогода,
Смывай с
несчастного народа
Позор острогов
и церквей.
Как говорится,
из песни слов не выкинешь.
Приход Есенина
к большевикам воспринимался как шаг «идейный», и поэма
«Инония» считалась ярким свидетельством искренности его безбожных и
революционных увлечений. А.М.Микешин подчеркнул, что поэт увидел в революции
«ангела спасения», который явился к находящемуся «на одре
смерти» миру крестьянской жизни, погибающему под натиском буржуазного
Молоха (22;42).
Как уже
отмечалось в критике, в поэмы Есенина «Инония»,
«Преображение», «Иорданская голубица», «Небесный
барабанщик», «Пантократор» «врывается поэтический шквал
«онтологического» бунта, движимый дерзанием радикальной переделки
всего существующего миропорядка в иной строй, в «град Инонию, Где живет
божество живых». Тут мы встретим многие уже знакомые нам космические
мотивы пролетарской поэзии, вплоть до управляемой Земли — небесного корабля:
«Мы радугу тебе — дугой, Полярный круг — на сбрую, О, вывези наш шар
земной На колею иную» («Пантократор»). Идеи установления
преображенного статуса бытия, изогнутые революционным электричеством эпохи,
приобретают резкие черты богоборческого неистовства, чисто человеческого
титанизма, сближающие эти есенинские вещи с некоторыми произведениями
Маяковского конца 10-х годов. Преобразование мира грезится в образах насилия
над ним, иногда доходящего до настоящего космического «хулиганства»:
«Подыму свои руки к месяцу, Раскушу его, как орех… Ныне на пики звездные
Вздыбливаю тебя, земля!.. Млечный прокушу покров. Даже богу я выщиплю бороду
Оскалом моих зубов» и т.д. («Инония»). Надо отметить, что
подобные поэтические исступления быстро исчезают (…) из поэзии Есенина».
(33; 276).
Наиболее
интересны в этих поэмах библейские и богоборческие мотивы, что опять-таки
сближает их с произведениями Маяковского («Мистерией-буфф»,
«Облако в штанах»), но у Есенина это органически связано с народной
культурой, с темой «жертвенной роли Руси, избранности России для спасения
мира, тема гибели Руси для искупления вселенских грехов». (12; 110).
Приводя из
«Иорданской голубицы» строки: «Мать моя — родина, Я
большевик», А.М.Микешин подчеркивает, что в данном случае поэт
«выдавал желаемое за действительное» и был еще далек от подлинного
большевизма (22; 43). Вероятно поэтому в отношении революции в скором времени
пришло разочарование. Есенин стал смотреть не в будущее, а в настоящее.
«Наступал новый период в мировоззренческой и творческой эволюции
поэта»(22; 54). Революция не торопилась оправдать надежды поэта на скорый
«мужицкий рай», но зато в ней проявилось много такого, чего Есенин
положительно воспринимать не мог. Уже в 1920 г. он признавался в письме к
Е.Лившиц: «Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху
умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о
котором я думал… Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый,
ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому
откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь
бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут…» (10; 2, 338-339).
В данном случае
не может не удивлять сила предвидения, проявившаяся в этих словах. 70 лет
строили дом под названием «социализм», принесли в жертву миллионы
человеческих жизней, массу времени, сил, энергии, а в результате — забросили и начали
строить другой, не будучи до конца уверены в том, что люди будущего захотят
жить и в этом «доме». История, как видим, повторяется. И наша эпоха,
наверно, в чем-то сходна с есенинской.
Одновременно с
этим письмом Есенин пишет стихотворение «Сорокоуст», первая часть
которого наполнена предощущением надвигающейся беды: «Трубит, трубит
погибельный рог! Как же быть, как же быть теперь нам?.. Никуда вам не скрыться
от гибели, Никуда не уйти от врага… И дворовый молчальник бык (…) Почуял
беду над полем…» В заключительной 4-й части стихотворения предчувствие
беды усиливается и приобретает трагическую окраску:
Оттого-то в
сентябрьскую склень
На сухой и
холодный суглинок,
Головой
размозжась о плетень,
Облилась кровью
ягод рябина…
Метафорическое
деепричастие размозжась в сочетании с кровью ягод рябины вызывает в сознании
читателя образ живого существа, вместившего в себя сомнения, муки, трагизм,
противоречия эпохи и покончившего с собой от их неразрешимости.
Тревожные
ощущения долгое время не покидали Есенина. В 1924 г., работая над поэмой
«Гуляй-поле», он также писал:
Россия! Сердцу
милый край!
Душа сжимается
от боли.
Уж сколько лет
не слышит поле
Петушье пенье,
песий лай.
Уж сколько лет
наш тихий быт
Утратил мирные
глаголы.
Как оспой,
ямами копыт
Изрыты пастбища
и долы…
В том же 1924
г. в небольшой поэме «Русь уходящая» Есенин восклицал с болью:
«Друзья! Друзья! Какой раскол в стране, Какая грусть в кипении
веселом!..» Завидуя тем, «кто жизнь провел в бою, кто защищал великую
идею», поэт не мог определиться между двумя враждующими станами,
окончательно избрать чью-либо сторону. В этом скрывается драматизм его
положения: «Какой скандал! Какой большой скандал! Я очутился в узком
промежутке…» Есенину удалось передать свое состояние и мироощущение
человека, неприкаянного, смятенного и терзаемого сомнениями: «Что видел я?
Я видел только бой. Да вместо песен Слышал канонаду…» Об этом же и
«Письмо к женщине»:
Не знали вы,
Что я в
сплошном дыму,
В развороченном
бурей быте
С того и
мучаюсь, что не пойму —
Куда несет нас
рок событий…
Образ дыма в
данном случае по В.И.Хазану означает «замутненность сознания лирического
героя, неопределенность жизненного пути» (35; 25). От трагического вопроса
«Куда несет нас рок событий?», от душевных терзаний Есенин с его не
стойкой психической организацией бежал в пьяный угар. Боль души за Россию и
русский народ заглушал и топил он в вине. Об этом в воспоминаниях современников
говорится: «Есенин, сидя на корточках, рассеянно шевелил с трудом
догоравшие головни, а затем, угрюмо упершись невидящими глазами в одну точку,
тихо начал:
— Был в
деревне. Все рушится… Надо самому быть оттуда, чтобы понять.. Конец всему
(…)
Есенин встал и,
обхватив голову обеими руками, точно желая выжать из нее мучившие его мысли,
сказал каким-то чужим, не похожим на свой голосом:
— Шумит, как в
мельнице, сам не пойму. Пьян что ли? Или так просто…» (30; 1, 248-249).
В том, что
пьянство Есенина имело причины сложные и глубокие, убеждает и другие
воспоминания:
«Когда я
попытался попросить его во имя разных «хороших вещей» не так
пьянствовать и поберечь себя, он вдруг пришел в страшное, особенное волнение.
«Не могу я, ну как ты не понимаешь, не могу я не пить… Если бы не пил,
разве мог бы я пережить все, что было?..» И заходил, смятенный, размашисто
жестикулируя, по комнате, иногда останавливаясь и хватая меня за руку.
Чем больше он
пил, тем чернее и горше говорил о том, что все, во что он верил, идет на убыль,
что его «есенинская» революция еще не пришла, что он совсем один. И
опять, как в юности, но уже болезненно сжимались его кулаки, угрожавшие
невидимым врагам и миру… И тут, в необузданном вихре, в путанице понятий
закружилось только одно ясное повторяющееся слово:
— Россия! Ты
понимаешь — Россия!..» (30; 1, 230).
В феврале
1923г., возвращаясь из Америки в Европу, Есенин писал Сандро Кусикову:
«Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и
ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и
возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестер, то плюнул на
все и уехал бы в Африку или еще куда-нибудь Тошно мне ЗАКОННОМУ сыну
российскому в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это б…
снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство
своей же братии к ним. Не могу! Ей Богу не могу. Хоть караул кричи или бери нож
да становись на большую дорогу.
Теперь, когда
от революции остались только хрен да трубка (…), стало очевидно, что ты и я
были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать (…).
А теперь,
теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я
принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской,
по-видимому. В нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь (…)» (16;
7, 74-75 — выделено мной — П.Ч.).
Затем в Берлине
ранним утром 2 марта 1923г. пьяный Есенин будет говорить Алексееву и Гулю:
«Дочь люблю (…) и Россию люблю (…), и революцию люблю, очень люблю
революцию» (16; 7, 76). Но после знакомства с письмом к Кусикову последняя
часть признания поэта доверия уже не вызывает. Во всяком случае, складывается
впечатление, что любил он «какую-нибудь ноябрьскую», но не
февральскую и не октябрьскую…
«Москва
кабацкая»
Итак, душевный
кризис поэта начала 20-х г.г. во многом объясняется его разочарованием в
результатах революции. Со всей очевидностью эта взаимосвязь проступает в более
позднем стихотворении «Письмо женщине» (1924):
Земля —
корабль!
Но кто-то вдруг
За новой
жизнью, новой славой
В прямую гущу
бурь и вьюг
Ее направил
величаво.
Ну кто ж из нас
на палубе большой
Не падал, не
блевал и не ругался?
Их мало, с
опытной душой,
Кто крепким в
качке оставался.
Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело
знающий работу,
Спустился в
корабельный трюм,
Чтоб не
смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был —
Русским
кабаком,
И я склонился
над стаканом,
Чтоб, не
страдая ни о ком,
Себя сгубить
В угаре
пьяном…
То, что
обращение Есенина к вину было шагом осознанным, говорят и другие строки
стихотворений, как включенных в «Москву кабацкую», так и не вошедших
в этот цикл:
И я сам, опустясь
головою,
Заливаю глаза
вином,
Чтоб не видеть
лицо роковое,
Чтоб подумать
хоть миг об ином.
(«Снова
пьют здесь, дерутся и плачут»).
Я уж готов. Я
робкий.
Глянь на
бутылок рать!
Я собираю
пробки —
Душу мою
затыкать.
(«Грубым
дается радость»).
В вине поэт
хотел забыться, «хоть на миг» уйти от мучивших его вопросов.
Возможно, это не единственная причина, но одна из основных. Так Есенин вступает
в кабацкий мир с его удушливой атмосферой пьяного угара, нашедший затем яркое
воплощение в цикле «Москва кабацкая» (1923-1924).
Понять смысл
«Москвы кабацкой», мотивы забвения в «кабацком чаду»
поможет аналогия с А.А.Блоком, у которого в 1907-1913 г.г. тоже звучало:
«Я пригвожден к трактирной стойке, Я пьян давно, мне все равно», или
«И стало все равно, какие Лобзать уста, ласкать плеча…» Критика в
этой странице блоковской поэзии видит особенность символизма с его установкой:
«Смеясь над разбитыми иллюзиями, отомстить за них моральным падением»
(Лурье ). Очевидно, такая позиция стала характерной чертой поэзии серебряного
века, определенный этап которой представляет и поэзия С.Есенина.
В 1923 г. во
время заграничной поездки в Берлине Есенин издал сборник «Стихи
скандалиста». В книгу было включено 4 стихотворения, объединенные одним
названием «Москва кабацкая». Туда вошли стихотворения «Снова
пьют здесь, дерутся и плачут», «Сыпь, гармоника. Скука…
Скука…», «Пой же, пой на проклятой гитаре», «Да! Теперь
решено без возврата». Им уже дана им емкая и объективная оценка:
«Стихи
этого цикла отличаются нарочито вульгарной фразеологией (…) Надрывные
интонации, однообразные мотивы пьяной удали, сменяемой смертельной тоской,- все
это свидетельствовало о заметных утратах в художественном творчестве Есенина.
Не стало в нем той радуги красок, которою отличались его прежние стихи,- на
смену им пришли унылые пейзажи ночного города, наблюдаемые глазами потерянного
человека: кривые переулки, изогнутые улицы, едва светящиеся в тумане фонари
кабаков… Сердечная искренность, глубокая эмоциональность лирических стихов
Есенина уступили место обнаженной чувствительности, жалобной напевности
цыганского романса» (41; 64).
В кратком
предисловии к сборнику «Стихи скандалиста» автор писал: «Я
чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь
слова всех оттенков, нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не
на мне лежит конфуз от смелого произнесенного мной слова, а на читателе или
слушателе. Слова — это граждане. Я их полководец, я веду их. Мне очень нравятся
слова корявые. Я ставлю их в строй как новобранцев. Сегодня они неуклюжи, а
завтра будут в речевом строю такими же, как и вся армия» (27; 257).
Чуть позднее
поэт говорил: «Меня спрашивают, зачем я в стихах употребляю иногда не
принятые в обществе слова — так скучно иногда бывает, так скучно, что вдруг и
захочется что-нибудь такое выкинуть. А впрочем, что такое «неприличные
слова»? Их употребляет вся Россия, почему не дать им право гражданства и в
литературе» (30; 2, 242).
И
«гражданство» было дано:
Сыпь,
гармоника. Скука… Скука…
Гармонист пальцы
льет волной.
Пей со мной,
паршивая сука,
Пей со мной.
Излюбили тебя,
измызгали —
Невтерпеж.
Что ж ты
смотришь так синими брызгами?
Иль в морду
хошь? (…)
Сыпь,
гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра,
пей.
Мне бы лучше
вон ту, сисястую,-
Она глупей.
Я средь женщин
тебя не первую…
Немало вас,
Но с такой вот,
как ты, со стервою
Лишь в первый
раз…
В данном
стихотворении уже отмечена резкая смена интонаций, словаря, самого стиля
обращения к женщине, всей структуры и мелодики стиха: «Как будто перед нами
строки другого поэта. Дергающийся ритм, речитативный язык, вульгарная лексика,
озлобленный цинизм — все это ничем не напоминает той нежности, поэтичности,
временами даже сказочности, которые звучали в его прежних стихах о любви»
(41; 109).
Действительно,
во всем творчестве Есенина это единственное стихотворение, в котором выразилось
столь неуважительное, оскорбительное отношение к женщине. Недостойные эпитеты
(«паршивая сука», «выдра», «стерва»), обращенные
в начале к подруге лирического героя, к концу принимают обобщенный характер и
адресуются уже всем женщинам: «свора собачья». И чем вульгарней
содержание стихотворения, тем удивительней его концовка, где герой неожиданно
начинает проливать слезы сентиментальности и просит прощенья:
К вашей своре
собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я
плачу.
Прости…
Прости…
Здесь переход
от оскорбительной интонации к просьбе о прощении столь быстр и резок, что
искренность слез героя не вызывает у нас полного доверия. По-иному видится
проблема И.С.Эвентову:
«Здесь
любовь попрана, низведена до плотского чувства, женщина обезображена, сам герой
деморализован, и его прерываемая буйством тоска лишь в самом конце сменяется
ноткой жалостливого раскаяния (…)
Невольно
напрашивается мысль об известной нарочитости, демонстративности изображаемой
поэтом картины (и употребляемой им лексики), о том, что он как бы выставляет
напоказ всю мерзость кабацкого омута, в которую он погрузился и который его
ничуть не радует, не утешает, а наоборот — тяготит» (41; 109).
Все же следует
отметить, что при всей «сниженности» лексики данного стихотворения,
ей далеко до нецензурщины, хлынувшей в литературный поток в наши дни. А главное
— «соль» стихотворения не в «неприличных словах», а в
осознании героем вины и боли.
Двойственное
отношение к «объекту» любви наблюдается и в стихотворении «Пой
же, пой на проклятой гитаре», где, с одной стороны, поэт заглядывается на
красивые запястья женщины и «плечей ее льющийся шелк», ищет в ней
счастье, а — находит гибель. Герой готов примириться с тем, что она целует
другого, называет ее «молодой красивой дрянью» и тут же: «Ах,
постой. Я ее не ругаю. Ах, постой. Я ее не кляну…» И последующие
прекрасные строки: «Дай тебе про себя я сыграю Под басовую эту
струну»- раскрывают внутреннее состояние человека, спокойно, без надрыва
осознающего свое увлечение «предметом», не достойным его внимания, но
при этом не торопящимся с выводами, как будто и такое положение его тяготит не
очень. Но во второй части стихотворения герой вновь сползает до пошлой
бытовщины, бравируя перечислением своих побед над женщинами, низводя смысл и
назначение жизни до «постельного уровня»: «Наша жизнь — простыня
да кровать, Наша жизнь — поцелуй да в омут». И несмотря на будто бы
оптимистическую заключительную строку («Не умру я, мой друг,
никогда»), стихотворение оставляет тягостное впечатление. Становится
понятно, что в этом «логове» «нет места человеческой радости,
нет и надежды на счастье. Любовь здесь не праздник сердца, она приносит
человеку гибель, она губит его, словно чума» (41; 109-110).
В стихотворении
«Да! Теперь решено. Без возврата…» духовная опустошенность героя
доведена до предела. Поэтика стиха удручает мрачными красками с самого начала:
уже не будут звенеть крылатой листвой тополя, низкий дом ссутулится, старый пес
издох…И как естественное развитие линии сгущения красок уже в конце второй
строфы рождается спокойно констатируемое предположение: «На московских
изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог». Даже описание месяца, как
бы с избытком посылающего на землю свои лучи, кажется, введено в стихотворение
лишь для того, чтобы лучше высветить фигуру человека, идущего со свесившейся
головой в знакомый кабак. И затем уже в стихотворении мы не встретим ни одного
проблеска света, далее все описывается одними черными красками:
Шум и гам в
этом логове жутком,
Но всю ночь
напролет, до зари,
Я читаю стихи
проституткам
И с бандитами
жарю спирт…
Удручает не
только осознание происходящего нравственного падения героя на самое
«дно», угнетает даже лексика сама по себе: шум, гам, логово, жутко,
проститутки, бандиты, жарю, спирт… И как логическое замыкание кольца сюжета
звучит последнее признание лирического героя перед бандитами и проститутками:
«Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад». После этого
даже повторяющаяся в конце вторая строфа с трагическим предсказанием своей
гибели, предназначенная, вероятно, для усиления жути и ужаса стиха, цели не
достигает, так как «усиливать» уже нечего, предел падения уже
обозначен выше.
Мотивы
безысходности будут звучать и в последующих произведениях цикла. Так, в стихах
«Я усталым таким еще не был» мы опять встречаемся с картинами о
непутево сложившейся жизни, бесконечных пьяных ночах, разгулявшейся тоске,
приучившей к вину темной силе… У поэта как будто даже не хватает силы изумиться
так драматично сложившейся ситуации, он совершенно бесстрастно, как о чем-то
обыденном и привычном сознается в том, в чем здравомыслящему человеку без
внутренней дрожи признаться невозможно:
Я устал себя
мучить бесцельно,
И с улыбкою
странной лица
Полюбил я носить
в легком теле
Тихий свет и
покой мертвеца…
Вероятно,
поэтому у А.Воронского были основания в журнале «Красная новь»
отозваться о «Москве кабацкой»:
«В истории
русской поэзии впервые появляются стихи, в которых с отменной
изобразительностью, реализмом, художественной правдивостью и искренностью
кабацкий угар возводится в «перл создания», в апофеоз». Он же
назвал стихи этого цикла «висельными, конченными, безнадежными»,
утверждал, что в них совершенно отчетливо проступает «размагниченность,
духовная прострация, глубокая антиобщественность, бытовая и личная
расшибленность, распад личности» (27; 254).
Резкое
несогласие с такой оценкой выразил В.Киршон: «Только нечуткий человек
может сказать, что этот угар, эту болезнь Есенин возводил в апофеоз… Вчитайтесь
в его стихи, и перед вами встает фигура (…) поэта, который в пьяном угаре, и
в разгуле самогонного разлива среди институток и воров мучится и страдает от
этой накипи, рвется из жизни и мерзости, жалеет так глупо растрачиваемые силы
(…) Только тяжесть, только боль, которая навеяна пьяным разгулом, надрывно
выражена в этих стихах».
С В.Киршоном
можно согласиться в том, что поэт действительно не любуется и не восторгается
ни картинами кабацкого разгула, ни собственным положением, что он глубоко
ощущает трагичность своего падения, но при этом целиком отвергать суждения
Воронского как безосновательные, думается, было бы не верно. Сегодня важно не
только то, что поэт пережил «Москву кабацкую» («Я это видел, я
это по-своему пережил»), но и то, что он поднимается над пережитым и
перечувствованным до типического обобщения («Я должен был рассказать об
этом в стихах»). Свидетельством тому — цикл стихотворений «Любовь
хулигана».
«Любовь
хулигана»
В июле 1924 г.
в Ленинграде Есенин выпустил новый сборник стихов под общим названием
«Москва кабацкая», включающий четыре раздела: стихи как вступление к
«Москве кабацкой», собственно «Москва кабацкая»,
«Любовь хулигана» и стихотворение как заключение.
В цикл
«Любовь хулигана» вошло 7 стихотворений, написанных во второй половине
1923 года: «Заметался пожар голубой», «Ты такая ж простая, как
все», «Пускай ты выпита другим», » Дорогая, сядем
рядом», «Мне грустно на тебя смотреть», «Ты прохладой меня
не мучай», «Вечер черные брови насопил». Все они были посвящены
актрисе камерного театра Августе Миклашевской, с которой Есенин познакомился
после возвращения из-за границы. «Любовь к этой женщине является
целительной для больной и опустошенной души поэта, она ее гармонизирует,
просветляет и возвышает, вдохновляет автора на творчество, заставляет снова и
по-новому поверить в значительность идеального чувства» (28; 181).
Есенин не
случайно расположил эти два цикла в одном сборнике один за другим, они
продолжают, развивают и дополняют друг друга. Так, «Любовь хулигана»
не свободна от мотивов «Москвы кабацкой». Например, в стихотворении
«Мне грустно на тебя смотреть» мы явственно ощущаем отпечаток
«кабацкого» периода:
Мне грустно на
тебя смотреть,
Какая боль,
какая жалость!
Знать, только
ивовая медь
Нам в сентябре
с тобой осталась.
Чужие губы
разнесли
Твое тепло и
трепет тела.
Как будто
дождик моросит
С души, немного
омертвелой (…)
Ведь и себя я
не сберег
Для тихой
жизни, для улыбок.
Так мало
пройдено дорог,
Так много
сделано ошибок…
И стихотворение
«Ты прохладой меня не мучай» открывается признанием: «Одержимый
тяжелой падучей, Я душой стал, как желтый скелет». Далее автор,
противопоставляя детским мечтам действительность, в ироническом плане
показывает реальное воплощение мечты о славе, популярности и любви. Перелом в рассуждениях
начинается с громко заявленного «Да!», а затем следует перечисление
«богатств» («…Осталась одна лишь манишка С модной парой
избитых штиблет»), характеризуется известность («Мое имя наводит
ужас, Как заборная грубая брань»), любовь («Ты целуешь, а губы как
жесть»). Но здесь снова намечается поворот мысли, связанный с желанием
снова «мечтать по-мальчишески — в дым» «о другом, о новом»,
название которому поэт еще не может выразить словами. Так, от сознания
одержимости «тяжелой падучей» поэт приходит к стремлению о мечте,
которое придает окончанию стихотворения жизнеутверждающую настроенность
(Юдкевич; 166). Но оптимистические ноты наблюдаются уже в предыдущем цикле.
Несмотря на всепоглощающие мотивы тоски и духовной опустошенности, в
«Москве кабацкой» обнаруживаются прорывы к свету, к желанию порвать с
кабацким пропадом. Так, в финале стихотворения «Я усталым таким еще не
был» привет шлет привет «воробьям и воронам, и рыдающей в ночь
сове». Здесь же он кричит вовсю, как бы заново обретаемую мощь:
«Птицы милые, в синюю дрожь Передайте, что я отскандалил…»
В стихотворении
«Эта улица мне знакома», которое Есенин позднее включил в
«Москву кабацкую» уже начинают преобладать светлые тона, любимые
поэтом краски: «проводов голубая солома», «деревенская
синь», «голубые накрапы», «зеленые лапы», «дым
голубой»… В стихотворении ощущается ностальгия по родному краю,
состояние умиротворения, полная гармония внутреннего мира героя при
воспоминании о родительском доме:
А сейчас, как
глаза закрою,
Вижу только
родительский дом.
Вижу сад в
голубых накрапах,
Тихо август
прилег ко плетню.
Держат липы в
зеленых лапах
Птичий гомон и
щебетню…
Если ранее поэт
твердо и однозначно заявлял: «Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул
родные поля…», то теперь он с тихой грустью осознает: «Только ближе
к родимому краю Мне б хотелось теперь повернуть». И завершается
стихотворение благословлением:
Мир тебе —
полевая солома,
Мир тебе —
деревянный дом!
Мотив
«уходящего хулиганства», более того — отречения от скандалов,
сожаление о том, что был он весь, «как запущенный сад», прозвучали в
первом стихотворении цикла «Заметался пожар голубой»:
Заметался пожар
голубой,
Позабылись
родимые дали.
В первый раз я
запел про любовь,
В первый раз
отрекаюсь скандалить (…)
Я б навеки
забыл кабаки
И стихи бы
писать забросил,
Только б тонкой
касаться руки
И волос твоих
цветом в осень.
Я б навеки
пошел за тобой
Хоть в свои,
хоть в чужие дали…
В первый раз я
запел про любовь,
В первый раз
отрекаюсь скандалить.
Здесь
лирический герой недвусмысленно заявляет: «Разонравилось пить и плясать И
терять свою жизнь без оглядки». Смысл своего существования он видит в том,
чтобы смотреть на любимую, «видеть глаз злато-карий омут», касаться
тонкой ее руки и волос ее «цветом в осень». Для героя становится
важным доказать любимой, «как умеет любить хулиган, как умеет он быть
покорным». Ради любви он не только отрекается от прошлого, он готов забыть
«родимые дали» и отказаться от поэтического призвания. Герой
чувствует возможность обновления под воздействием любви, и в стихотворении это
выражено сослагательным наклонением «мне бы только смотреть на тебя»,
» я б навеки забыл кабаки», » я б навеки пошел за тобой»
(1; 100-101).
Мотив
«уходящего хулиганства» как уже свершающегося факта заявлен в
стихотворении «Пускай ты выпита другим»:
Я сердцем
никогда не лгу,
И потому на
голос чванства
Бестрепетно
сказать могу,
Что я прощаюсь
с хулиганством.
Стихотворение
пронизано «осенним» настроением («глаз осенняя усталость»,
«в окошко постучал сентябрь багряной веткой ивы» в соответствии с
возрастом и душевным состоянием поэта. Но осенние мотивы в данном случае не
только не привносят с собой печальных нот, они звучат необычайно свежо и
молодо:
О, возраст
осени! Он мне
Дороже юности и
лета…
Герой находит в
«возрасте осени» неповторимую прелесть, определяемую тем, что
возлюбленная «стала нравиться вдвойне воображению поэта». Он приходит
к осознанию, что любимый человек единственный, кто необходим герою; по его
мнению, только она одна «могла быть спутницей поэта», она одна
способна повлиять на изменение уже устоявшегося образа жизни:
… Что я одной
тебе бы мог,
Воспитываясь в
постоянстве,
Пропеть о
сумерках дорог
И уходящем
хулиганстве.
Любовная линия
продолжает свое развитие и в стихотворении «Ты такая ж простая, как
все», где портрет любимой представляется лирическому герою строгим иконным
ликом богоматери. Любовь заставляет его ощутить в груди «сумасшедшее
сердце поэта», рождает творческое вдохновение: «А теперь вдруг растут
слова Самых нежных и кротких песен». Но кульминационной является
центральная четвертая строфа, в которой герой однозначно отказывается во имя
любви от «зенита» (славы) и где имя Августа прекрасно обыгрывается в
соотнесении с августовской прохладой:
Не хочу я
лететь в зенит.
Слишком многое
сердцу надо.
Что ж так имя
твое звенит,
Словно
августовская прохлада?
В следующем
стихотворении («Дорогая, сядем рядом») лирический герой счастлив
«слушать чувственную вьюгу» (прекрасная метафора любви!). Даже
внешний облик любимой с ее «кротким взглядом» осознается им как
«спасение»:
Это золото
осеннее,
Эта прядь волос
белесых —
Все явилось как
спасение
Беспокойного
повесы…
Из воспоминаний
современников известно, что отношения Есенина и Миклашевской последовательно
отражены в стихотворениях цикла: начиная с первого «Заметался пожар
голубой» до заключительного «Вечер черные брови насопил», где
герой в риторическом вопросе «Разлюбил ли тебя не вчера?»
недвусмысленно дает понять, что любовь прошла. Характерно, что при этом текст
стихотворения снова насыщается мрачными красками: насопивший черные брови
вечер, пропитая молодость, храпящая запоздалая тройка, больничная койка,
которая может «успокоить» героя навсегда, мрачные силы, что терзали
его, губя… и на этом фоне сгущающегося мрака заклинанием памяти звучат
светлые строки, обращенные к разлюбленной:
Облик ласковый!
Облик милый!
Лишь одну не
забуду тебя!
«Прощаясь
с молодостью и любовью, поэт сохраняет веру в жизнь и счастье. От надрывных
вопросов и безысходных суждений (…) он приходит к убеждению, что это не конец
жизни, но завершение определенного жизненного этапа — «былой жизни»
(1; 104).
После долгого
перерыва в творчестве Есенина любовная тема снова зазвучала в цикле
«Любовь хулигана» и по сравнению со стихами ранней молодости обрела
зрелую силу. К этой теме поэт вернется еще в самый последний период жизни и
пополнит ее новыми поэтическими шедеврами: «Я помню, любимая, помню»,
«Плачет метель, как цыганская скрипка», «Ах, метель такая,
просто черт возьми!» и др.
Список
литературы
1. Бельская
Л.Л. Песенное слово. Поэтическое мастерство Сергея Есенина. Книга для учителя.-
М., 1990.
2. Беляев И.
Подлинный Есенин.- Воронеж, 1927.
3. Васильева М.
Кривая истины// Литературное обозрение.- 1996.- № 1.
4. Воронова
О.Е. Библейские образы в поэзии С.Есенина// Актуальные проблемы современного
литературоведения.- М., 1995.
5. Гарина Н.
Воспоминания о С.А.Есенине и Г.Ф.Устинове// Звезда.- 1995.- № 9.
6. Гуль Р.
Есенин в Берлине// Русский рубеж. Спец. Выпуск газеты «Литературная
Россия».- 1990.
6а. Журавлев В.
«Словесным опален огнем»// Литература в школе.- 1991.- № 5.
7. Зайцев П.Н.
Из воспоминаний о встречах с поэтом// Литературное обозрение.- 1996.- № 1.
8. Зуев Н.Н.
Поэзия С.А.Есенина. Народные истоки. Философия мира и человека// Русская
литература. ХХ век. Справочные материалы.- М., 1995.
9. Енишерлов В.
Три года// Огонек.- 1985.- № 40.
10. Есенин С.
Собр. Соч. в 2 т.- Минск, 1992.
11. Иванов Г.
Сын «страшных лет России». Русский рубеж. Спец. Выпуск газеты
«Литературная Россия».- 1990.
11а. Иванов Г.
Маяковский. Есенин// Вестник МГУ. Сер. 9.- М., 1992.- № 4.
12. Капрусова
М.Н. Темы и мотивы поэмы С.Есенина «Иорданская голубица»// Русская
классика ХХ века: Пределы интерпретации. Сборник материалов научной
конференции.- Ставрополь, 1995.
13. Карохин Л.
Петроградские адреса Есенина// Лит. Россия.- 1990.- 5 окт.
14. Карпов А.С.
Поэмы Сергея Есенина.- М., 1989.
15. Корнилов В.
Победа над мифом// Литературное обозрение.- 1996.- 1.
16. Куняев С.,
Куняев С. «Божья дудка». Жизнеописание Сергея Есенина// Наш
современник.- 1995.- N 3-9.
17. Лурье С.
Самоучитель трагической игры// Звезда.- 1996.- N 5.
18. Маклакова
Г. Иное разрешение старых проблем// Русский язык в школе.- 1989.- № 11.
19. Маяковский
В.В. Сочинения в 2 т.- М., 1988.
20. Мекш Э.Б.
Мифопоэтическая основа поэмы С.Есенина «Черный человек»// Вечные темы
и образы в советской литературе.- Грозный, 1989.
21. Микешин А.
Об эстетическом идеале поэзии Есенина// Из истории советской литературы 20-х
годов.- Иваново, 1963.
22. Микешин
А.М. «Инония» С.Есенина как романтическая поэма// Жанры в
литературном процессе.- Вологда, 1986.
22а. О, Русь,
взмахни крылами. Есенинский сборник.- М., 1994.
23. Пастухова
Л.Н. Поэт и мир. Урок по лирике Сергея Есенина// Литература в школе.-1990.- № 5
24. Перхин В.В.
Поэзия С.А.Есенина в оценке Д.А.Горбова (По страницам забытой статьи 1934
года)// Филологические науки.- 1996.- N 5.
25. Петрова Н.
«Сам-третей». Есенин-Миклашевская-Бармин// Литературное обозрение.-
1996.- N 1.
26. Прокушев Ю.
Даль памяти народной.- М., 1978.
27. Прокушев Ю.
Сергей Есенин. Образ. Стихи. Эпоха.- М., 1989.
28. Пьяных М.
Трагический Есенин// Нева.- 1995.- № 10.
29.
Раскольников С. Сергей Есенин// Поиск.- 1990.- 14-20 дек.
30. С.А.Есенин
в воспоминаниях современников. В 2 т.- М.- 1986.
31. Сергей
Есенин в стихах и в жизни. Воспоминания современников.- М., 1995.
32. Скороходов
М.В. Оппозиция жизнь/смерть в ранней поэзии С.А.Есенина// Русская классика ХХ
века: пределы интерпретации. Сборник материалов научной конференции.-
Ставрополь, 1995.
33. Семенова С.
Преодоление трагедии.- М., 1989.
34. Сосновский
Л. Развенчайте хулиганство// Комс. правда.- 1926.- 19 сент.
34а.
Тартаковский П. «Я еду учиться…» «Персидские мотивы»
Сергея Есенина и восточная классика// В мире Есенина.- М., 1986.
35. Хазан В.И.
Проблемы поэтики С.А.Есенина.- Москва-Грозный, 1988.
36. Хазан В.И.
Мифологический «анамнезис» воды в поэзии С.А.Есенина// Вечные темы и
образы в советской литературе.- Грозный, 1989.
37. Хазан В.И.
Тема смерти в лирических циклах русских поэтов ХХ века.- Грозный, 1990.
38. Ходасевич
В. Есенин// Русский рубеж. Спец. Выпуск газеты «Литературная
Россия».- 1990.
39. Харчевников
В.И. Поэтический стиль Сергея Есенина (1910-1916).- Ставрополь, 1975.
40. Холшевников
В. «Шаганэ, ты моя, Шаганэ!..» Стилистико-стиховедческий этюд// В
мире Есенина.- М.- 1986.
41. Эвентов
И.С. Сергей Есенин. Книга для учащихся.- М., 1987.
42. Юдкевич
Л.Г. Певец и гражданин.- Казань, 1976.
Революции в поэзии С. Есенина
Революцию 1917 г. С. Есенин принимает восторженно. В ней он видит реальную возможность изменения жизни, особенно крестьян, в лучшую сторону. Он писал, что «в годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Поэт верил, что пришло время для мужицкого счастья. Такое понимание революции нашло отражение и в поэтическом творчестве Есенина. Ярким примером всему сказанному служит небольшое поэтическое произведение 1918 г. «Небесный барабанщик». Интересно его название. Согласно народным преданиям, в облаках и тучах обитают воины. Среди них находится барабанщик. Если в лесу зашумит буря, это означало, что барабанщик громко бьет в свой барабан. Поэт — это тот же барабанщик, способный предвещать социальные бури. Учитывая мифопоэтическую символику образа барабанщика, Есенин приветствует Октябрьскую революцию:
Да здравствует революция
На земле и на небесах!
Поэтом владеют бунтарские настроения. Он искренне волнуется за дальнейшую судьбу Родины. О новом времени поэт хочет говорить новым языком. Этим объясняется и использование гиперболических образов, и ораторский-маршевый ритм, и жизнеутверждающий романтический пафос: «Верьте, победа за нами!».
«Небесный барабанщик» наполнен пафосом борьбы. Мир, словно взвихренная конница, рвется к новому берегу. И если на революционном пути взбунтовавшегося народа встанет любой враг, то он будет сметен бомбами. Таким врагом, как ни парадоксально, может стать и природа. Впервые в ее изображении у поэта появляется новое смысловое наполнение, отличное от традиционного. В том случае, если она окажется на стороне врагов, то даже ее, глубоко любимую и нежно воспеваемую, не пожалеет поэт. Тогда солнце, тучи, месяц будут подняты на штыки, побиты камнями. Борьба идет не на жизнь, а на смерть. Об этом свидетельствуют действия революционно настроенной массы. Воины, руководимые небесным барабанщиком, выступают против природных стихий: «подымем», «разметем», «взмесим», «сорвет», «воспламенят».
Есенин восхищается революцией, потому что верит в то, что с нею изменится жизнь простых людей. И готов служить ей до конца:
Кто хочет свободы и братства,
Тому умирать нипочем.
Но уже в 1919 г. наступает жестокое разочарование Есенина в революции. Эпоха Красного террора, узаконенная властями как временная мера в целях защиты завоеваний молодой страны, стала эпохой кровавой войны против своего народа. Есенин ужасается тому, что происходит в Советской России:
О, кого, кого же петь В этом бешеном зареве трупов?
Вместо обещанного мужицкого рая поэт видит страну, раздираемую Гражданской войной и опустошенную разрухой. Есенин понимает, что приходит конец всему тому, что он любил и чем дорожил. И прежде всего это касается векового сельского уклада. Деревня оказывается бессильной перед новой моралью братоубийства, жестокости, разорения. Ее обреченность вызывает в поэте боль и отчаяние. В стихотворении «Песня о хлебе» поэт пишет:
Вот она, суровая жестокость,
Где весь смысл — страдания людей!
Режет серп тяжелые колосья,
Как под горло режут лебедей.
И если он в первые дни революции считал необходимым находиться в гуще событий, то в стихотворении «Кобыльи корабли» он отказывается присоединяться к всеобщему безумию: Никуда не пойду с людьми. Лучше вместе издохнуть с вами, Чем с любимой поднять земли В сумасшедшего ближнего камень. В «Небесном барабанщике» поэт согласен камнем в затылок убить месяц, если тот будет не на стороне революции. Спустя всего год С. Есенин отказывается превращать камень в орудие смерти.
В использовании символики камня С. Есенин проявляет тонкое поэтическое чутье. Камень выступает у него в двойственной функции. Первоначально он является символом революционной борьбы. Разочарование в революции приводит к тому, что эта символика приобретает другой смысл: камень становится символом отказа от нее. Камень в стилистике революционной борьбы был связан с образом пролетария, рабочего, борца за революционные идеалы и свободу. Уже в 1905 г. рабочие-пути ловцы использовали камни как орудие уничтожения врага, бросая их в полицию и войска. В 1917 г. партия рабочих и крестьян, взяв политическую власть в руки, не оставила камня на камне от старого, царского, режима. В 1927 г. И.Д. Шадром была создана знаменитая скульптура «Булыжник — оружие пролетариата».
Революцию Сергей Есенин принял, по его собственному признанию, весьма сочувственно, хотя и с мужицким уклоном — сотрудничал с эсерами, правда, не как политик, а как поэт. Ориентация на эсеров была сознательным выбором, ибо Есенин полагал, что революция сделает Россию великой Крестьянской Республикой — страной Хлеба и Молока, кормилицей и поилицей всего Мира.
Сказать, что сочувственное отношение к событиям первых революционных лет было ровным и постоянным, нельзя, и все-таки до середины 1919 года поэт действительно был на стороне Октября и даже (в «Автобиографии» 1922 г.) написал, что считает лучшей порой своей жизни год 1919-й. Это подтверждают и свидетельства современников, и стихи. За неполные два года творческого «неугомона» Сергей Есенин, почти перестав писать лирику, создал цикл революционных поэм: «Певущий зов», «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение», «Сельский часослов», «Иорданская голубица», «Небесный барабанщик», «Пантокра-тор», «Инония». Эта книга из отдельных поэм — создание небывалое, дерзко-новаторское: и Новый Завет новой мужицкой эры, и театрализованные игрища в честь телицы — Руси, и «орнаментическая эпопея», где тщательнейшим образом отреставрированы собранные по крохам народные представления и о назначении человека, и об исходе мира:
* Не губить пришли мы в мире,
* А любить и верить!
И вдруг грандиозная постройка: и храм, и терем, и хижина, и золотая бревенчатая изба — рухнула… Есенин богохульствует на обломках им же возведенного храма вечности:
* Слышите ль? Слышите звонкий стук?
* Это грабли зари по пущам.
* Веслами отрубленных рук
* Вы гребетесь в страну грядущего.
* («Кобыльи корабли»)
Лично с Есениным ничего особенно неприятного не произошло, если не считать разрыва с женой Зинаидой Райх. Однако «смешная» эта «потеря» («много в жизни смешных потерь») в переполненном большими ожиданиями году и не воспринимается как утрата, хотя, судя по широко известному «Письму к женщине» (1925), посвященному. Райх, Есенин ушел и из этой своей жизни совсем не так легко, как представлялось со стороны и вчуже. Не вынося никаких «скреп», и прежде всего уз семейственности, поэт тем не менее тайно нуждался в них: его буквально разрывали два несовместимых устремления: жажда воли, полной и безграничной свободы, и страх перед погибельной ее «отравой»…
Итак, 1919-й — лучшая пора жизни. А в конце следующего, 1920-го (4 декабря) Есенин признается Р. В. Иванову-Разумнику: «Переструение внутреннее было велико. Я благодарен всему, что вытянуло мое нутро, положило в формы и дало ему язык. Но я потерял зато все то, что радовало меня раньше от моего здоровья». До этого года Есенин, видимо, все еще крайне смутно представляет, что же делается во глубине Республики Советов. В Константинове — по семейным обстоятельствам — поэт не был с лета 1918-го, из Москвы также далеко не отлучался. Вынужденную «оседлость» Есенин воспринимал как насильственное стеснение, как отнюдь не песенный «плен». Так что нет ничего удивительного, что он так сильно, так крепко обрадовался появлению в его дружеском кругу человека с неограниченными транспортными возможностями. Григорий Романович Колобов, знакомец А. Мариенгофа по Пензенской гимназии, после службы в ЧК стал крупным деятелем Наркомата путей сообщения и посему разъезжал по Республике Советов в собственном вагоне.
После публикации писем Владимира Галактионовича Короленко мы уже знаем: невероятные слухи возникли отнюдь не на пустом месте… Но если и правду о том, что происходило в крестьянской Вандее в 1918—1920 годах, читать страшно нам, потомкам, то каково же было современникам внимать ужасам войны со своим же народом, тем более что ужасы искажены, преувеличены слухами? Если б Есенин, волею случая заброшенный в Харьков 1920 года, не наглотался во время этого сидения невероятно ужасных слухов, вряд ли даже он, с его воображением, сумел достичь столь ужасающей выразительности в той сцене «Пугачева»1, где мятежников сначала атакуют, а затем и окружают, деморализуя, страшные слухи:
* Около Самары с пробитой башкой ольха,
* Капая желтым мозгом,
* Прихрамывает по дороге…
* Все считают, что это страшное знамение,
* Предвещающее беду.# Что-то будет.
# Что-то должно случиться.
# Говорят, наступит глад и мор…
Даже интонационно есенинское предчувствие: «Быть беде! Быть великой потере!» — поразительно похоже на предчувствие Короленко:
* «Что из этого может выйти? Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь…»
В том же 1920-м и тоже в августе (!), только в обратном направлении, из Москвы на Украину, отправляется уже процитированное письмо Есенина. «Равнинный мужик», на смирность которого он возлагал такие надежды («Свят мирен твой дар, синь и песня в очах»), оказался вовсе не смирным, а бунтующим. То, что чудилось в «Инонии» (1918) страной утопического мужицкого «рая», где все юно, т. е. мирно» да ладно, обернулось «страной негодяев» — в драме с одноименным названием (1922).
Как всегда у Есенина, слово, вынесенное в заглавие, заключает в себе сложное определение мысли: и негодующая страна, и местность, где никуда не годятся уборные, и не годящаяся для строительства «железной республики» стихия бунтующей крестьянской воли. Есть и еще один оттенок смысла, парадоксальный: негодующие мужики считают «негодяями» представителей советской власти, а красноармейцы, в свою очередь, называют так же бунтовщиков: «нас окружили в приступ около двухсот негодяев».
Эти две вещи в творчестве Есенина соединены «узловой» завязью — теза («Инония») и антитеза — «Страна негодяев»:
* И в ответ партийной команде
* За налоги на крестьянский труд
* По стране свищет банда на банде,
* Волю власти считая за кнут.
* И кого упрекнуть нам можно?
* Кто сумеет закрыть окно,
* Чтоб не видеть, как свора острожная
* И крестьянство так любит Махно?
* Потому что мы очень строги,
* А на строгость ту зол народ,
* У нас портят железные дороги,
* Гибнут озими, падает скот.
* Люди с голоду бросились в бегство,
* Кто в Сибирь, а кто в Туркестан,
* И оскалилось людоедство
* На сплошной недород у крестьян.
Окошко, распахнутое разбойным свистом крестьянского мятежа, Есенин уже не смог закрыть даже «голубыми ставнями»… отчего дома.
Трагическое переосмысление итогов революции есениным. Есенин и революция. История создания революционных поэм. Тайны Века — Сергей Есенин.Ночь в Англетере
Совпали с эпохой, когда в России происходили крутые повороты. Среди них стоит упомянуть прежде всего революционные события, которые тут же нашли отражение в стихотворениях и поэмах писателя. Как раз, изучая творчество Есенина, мы сможем проследить отношение писателя к революции.
Как отразилась революция в творчестве Есенина
Изначально, как и для многих людей, в том числе и писателей, революция виделась Есенину новой вехой в истории страны, где все старое должно было разрушиться и вместо этого родиться новое. Есенин воспринимает революционные события радостно, ведь, как и другие, по своей наивности он действительно верил в лучшие перемены. Вот только смотрел Есенин на происходящее со стороны крестьянства и именно этот взгляд проявится чуть позже. А пока писатель видит новое время, где будет счастье для мужика и его жизнь будет сытой и вольной. Он верит в изменения, а свои послереволюционные стихотворения относит к блоку Преображение. Это название было символично, ведь писатель верил в лучшее преображение страны. Так в своей Инонии поэт называет себя большевиком, а в Небесном барабанщике приветствовал революцию словами: Да здравствует революция.
Однако уже в 1920 году мнение о революции писатель кардинально меняет. Восторженность сменяется разочарованием, которое стало отображаться и в творчестве. Социализм не оправдывает надежды Есенина. Теперь поэт критикует революцию и раскаивается за свою наивность и веру в правильность их идей. Писатель увидел разруху, что несла в себе революция, а установленные порядки были для Есенина чужды. Появляются такие работы, как Возвращение на Родину, где лирический герой увидел чужой край, с чужими людьми, хоть и вернулся на Родину.
Есенин: последний поэт деревни
Такой ожидаемый мужицкий рай становится далеким, ведь социализм нес совершенно иные цели. В итоге, страна погрязла в гражданской войне, а вокруг царила разруха и нищета. Сельской жизни приходит конец, окна выбиты, а на смену живой лошади пришла стальная конница. Село столкнулось в схватке с городом, где первое обречено. В отчаянии поэт в своих произведениях шлет проклятия железному коню, и после революционных событий называет себя последним поэтом деревни. Он видит, если и будет подниматься тема деревни в литературе, то сам деревенский уклад погибнет.
Изучая произведения писателя, мы увидели, что Есенин не отвергал новую власть, просто он не мог понять и принять новый уклад, и оказался лишним среди происходящего. Такого отношения к себе социалистическая власть не могла простить, поэтому о писателе забывают, а после смерти запрещаются и его произведения. Однако вклад Есенина в развитие литературы огромен, да и несмотря на все происходящее, не разлюбил свою родину поэт, пытаясь принять новый мир, пусть и без восторга. А значит, не могли его полностью стереть со страниц истории, поэтому о нем вспомнили и сегодня многие восхищаются его работами и творчеством.
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН, 1918
РЕВОЛЮЦИЯ в ТВОРЧЕСТВЕ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА http://esenin-poetry.ru/ref/351-2.html
О С. Есенине Блок писал: «Сергей Есенин появился в русской литературе внезапно, как появляются кометы в небе». И действительно, этот тончайший лирик, певец русской природы быстро и легко занял особое место в литературе, многие его произведения были положены на музыку и стали песнями.
Русская земля предстает перед поэтом как печальный «покойный уголок», «родина кроткая», «сторона ковыльной пущи». Весь мир для него окрашен в светлые, радужные тона. Русский пахарь, русский крестьянин, еще совсем недавно такой земной и мир-ный, превращается в отважного, гордого духом богатыря — великана Отчаря, который держит на своих плечах «нецелованный мир». Есенинский мужик — Отчарь наде-лен «силой Аники», его «могутные плечи — что гранит-гора», он «несказанен и мудр», в речах его «синь и песня». Есть в этом образе что-то от легендарных богатырских фигур русского былинного эпоса. Отчарь заставляет вспомнить прежде всего былинный образ богатыря-пахаря Микулы Селяниновича, которому была подвластна великая «тяга земли», который играючи распахивал «чис-тое поле» своей чудо-сохой. «Отчарь» — один из первых поэтических откликов Есенина на события Февральской революции 1917 года. Это стихотворение было написано Есениным летом 1917 года во время пребывания в родном селе. В сентябре «Отчарь» печатает одна из петроградских газет. В этом стихотворении, так же как в написанных не-сколько ранее, в Петрограде, «Певущем зове» и «Окто-ихе», тема революционного обновления страны раскры-вается в образах, носящих чаще всего космический, пла-нетарный характер. Отсюда пророческий смысл этих стихотворений, их ораторски-полемическая ритмическая структура.
Радуйтесь!
Земля предстала
Новой купели!
Догорели
Синие метели,
И земля потеряла
Жало.
В мужичьих яслях
Родилось пламя
К миру всего мира!
Так начинает Есенин свой «Певущий зов». В «Октоихе» этот стык «земного» с космическим получает свое дальнейшее развитие:
Плечьми трясем мы небо,
Руками зыбим мрак
И в тощий колос хлеба
Вдыхаем звездный злак.
О Русь, о степь и ветры,
И ты, мой отчий дом!
В «Октоихе», так же как в «Певущем зове» и «Отчаре», мифологические образы и библейские легенды на-полняются новым, революционно-бунтарским содержа-нием. Они очень своеобразно переосмысливаются поэтом и трансформируются в стихах в картины «мужицкого рая» па земле. Гражданский пафос этих стихотворений находит свое образное выражение в романтической мечте поэта о гармонии мира, обновленного революционной бурей: «Не губить пришли мы в мире, а любить и верить!». Стремление к равенству, братству людей — главное для поэта. И еще: уже февральские события порождают совер-шенно иной социальный настрой в лирических стихах Есенина. Он радостно приветствует приход нового дня свободы. Это свое душевное состояние он с огромной поэтической силой выражает в прекрасном стихотворе-нии «Разбуди меня завтра рано…». С. Толстая-Есенина рассказывает, что «по словам Есенина, это стихотворение явилось первым его откликом на Февральскую револю-цию». С революционным обновлением России связывает Есенин теперь и свою дальнейшую поэтическую судьбу.
Разбуди меня завтра рано,
Засвети в нашей горнице свет.
Говорят, что я скоро стану
Знаменитый русский поэт.
Ощущение того, что теперь и он — сын крестьянской Руси — призван стать выразителем дум, чаяний и стрем-лений восставшего народа, с огромным пафосом пере-дает Есенин в стихотворении «О Русь, взмахни крылами…». В своем поэтическом манифесте Есенин выдвигает благородную, демократическую идею: показать во всей красоте и силе революционную Русь. Поэт стремится расширить художественный горизонт, углубить социальную проблематику своих произведений. Следует особо выделить «маленькую поэму» Есенина «То-варищ», написанную им по горячим следам февральских событий в Петрограде.
Есенин был одним из тех русских писателей, которые с первых дней Октября открыто встали на сторону вос-ставшего народа. «В годы революции,— писал Есенин,— был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Все, что свершалось в России в годы Октября, было необычно, неповторимо, ни с чем не сравнимо. «Сегодня пересматривается миров основа»,— утверж-дал Владимир Маяковский. «Революционный держите шаг!»—призывал сынов восставшей России Александр Блок. Великие перемены в жизни России предчувствовал и Сергей Есенин:
Сойди, явись нам, красный конь!
Впрягись в земли оглобли.
Мы радугу тебе — дугой,
Полярный круг — на сбрую.
О, вывези наш шар земной
На колею иную.
Все больше Есенина захватывает «вихревое» начало, вселенский, космический размах событий. Поэт Петр Орешин, вспоминая о встречах с Есениным в годы революции, подчеркивал: «Есенин принял Октябрь с неописуемым восторгом, и принял его, конечно, толь-ко потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрем…». Однако осмыслить глубоко, сознательно все зна-чение исторических и социальных перемен в жизни на-рода, особенно русской деревни, связанных с борьбой за торжество идей Великого Октября, он, естественно, смог далеко не сразу.
Поэт поначалу односторонне воспринимает период военного коммунизма, ему трудно еще понять, что проти-воречия этого времени будут быстро преодолеваться раз-витием самой новой действительности. Именно в этот сложный период классовых битв, требовавших от художника особенно четкой и ясной идейной позиции, и проявился наиболее ощутимо «крестьянский уклон» Есенина. Не следует думать, что этот «уклон» — следствие только субъективных сторон мировоззрения и творчества поэта. На самом деле никакого «крестьянского уклона» не было. В произведениях Есенина прежде всего отражены те конкретные, объективные противоречия, ко-торые были характерны для русского общества в пе-риод пролетарской революции, что собственно и не понравилось идеологам «железной дисциплины», в этом был главный конфликт поэта и «революции».
Россия!
Сердцу милый край!
Душа сжимается от боли.
«Мне очень грустно сейчас,— пишет Есенин в 1920 го-ду,— что история переживает тяжелую эпоху умерщвле-ния личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал…» Рухнули утопические мечты поэта о социализме как «мужицком рае» на земле, еще недавно столь вдохновенно воспетые им в «Инонии».
Особенно тяжело, временами трагически, в 1919—1921 годах переживает поэт революционную ломку ста-рых, патриархальных устоев русской деревни. Глубокий внутренний смысл имеет в «Сорокоусте» рассказ о том, как паровоз обогнал тонконогого жеребен-ка. Именно в этой сцене поэма достигает своего кульми-национного звучания:
Вспомним одно из самых проникновенных и человечных лириче-ских стихотворений — «Не жалею, не зову, не плачу…», написанное им в 1921 году. Как философски мудры в ном раздумья Есенина о днях быстротекущей жизни, с ка-кой художественной силой выражена в нем любовь к лю-дям, ко всему живому на земле!
Дух бродяжий, ты все реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О, моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.
Когда вчитываешься в позднего Есенина, поражаешься тому, что, оказывается, почти все, о чем мы только сейчас заговорили вслух после семидесятилетней безгласности,— почти все это уже было сказано и предвидено гениальным поэтом. С потрясающей силой запечатлел Есенин то «новое», что насильственно внедря-лось заезжими эмиссарами в быт деревни, взрывало его изнутри и привело теперь к всем известному состоянию.
«Был в деревне. Все рушится… Надо самому быть оттуда, чтобы понять… Конец всему» — таковы были впечатления Есе-нина тех лет. Они дополняются воспоминаниями сестры поэта Александры Есениной: «Помню наступивший голод. Страшное время. Хлеб пекли с мякиной, лузгой, щавелем, крапивой, лебе-дой. Не было соли, спичек, мыла, а об остальном уж и думать не приходилось… К власти наряду с честными людьми пролезли «лабути», имеющие длинные руки. Жилось этим людям совсем неплохо…»
1 июня 1924 г. Есенин пишет «Возвращение на родину». Образ запустения, но уже не чеховско-бунинского, в котором была поэзия, а какого-то надрывного, беспросветного, пред-вещающего «конец всему», встречает нас в самом начале этой маленькой поэмы. «Колокольня без креста», кресты кладбища, кресты, которые — образ гражданской войны! — «как будто в рукопашной мертвецы, за-стыли с распростертыми руками». Убогий быт разоренной года-ми -междоусобного раздора — деревни, «календарный Ленин» вместо выброшенных сестрами комсомолками икон, «Капитал» вместо Библии… Внук, не узнавший деда, еще один образ сим-вол — эпохи, еще одно страшное прозрение будущего. Как это контрастирует с пушкинским: «внук… обо мне вспомянет»!..
Трагический итог всему этому поэт подводит в стихотворении тех же дней «Русь советская»:
Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Приемлю все,
Как есть все принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.
Многое из того, что произошло в стране, предугадал Есенин. в своей лирике лета 1924 г. и в поэме «Анна Снегина», задуман-ной тогда же. Поэма тесно связана со всей лирикой Есенина, она вобрала в себя многие ее мотивы и образы, Если же говорить о традици-ях, то в год окончания работы над поэмой — 1925-й — Есенин писал: «В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину». И пушкинская традиция, конечно же, при-сутствует в поэме. Плодотворнее, думается, говорить о пушкинском начале в широком смысле, на что, кстати, ссылал-ся и сам Есенин в приведенном высказывании. Прежде всего это — народность. Есенин, пройдя через искушение изысканной метафорой, пришел к такому пони-манию искусства, которое определяется верностью художника «простоте, добру, правде». Эти ориентиры выразились в языке поэмы, точнее — во всем бо-гатстве разговорной народной речи, что бросается в глаза с пер-вых строк. В поэме Есенина персонажи «самовоспроизводятся» через речь и оттого сразу приобретают пластически зримые чер-ты живою лица. Речь каждого настолько индивидуальна, что нам хорошо помнятся и возница, и мельник, и старуха, и Анна, и даже ее мать, которая произносит всего одну фразу, но опреде-ляется в ней, и Прон, и Лабутя, и, конечно же, сам главный ге-рой.
То, что Анна Снегина оказалась вдали от Советской России, это, конечно же, печальная закономер-ность, трагедия многих русских людей того времени. Разлука с Анной Снегиной в лирическом контексте поэмы — это разлука поэта с юностью, разлука с самым чистым и святым, что бывает у человека на заре жизни. Но — и это главное и поэме — все че-ловечески прекрасное, светлое и святое живет в герое, остается с ним навсегда — как память, как «живая жизнь», как свет да-лекой звезды, указывающей путь в ночи:
Далекие, милые были!…
Тот образ во мне не угас
Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.
Этот эпилог был очень важен для Есенина — поэта и челове-ка: ведь это все помогало ему жить, бороться в себе со своим «черным человеком», а также выдерживать нечеловеческую борь-бу с ненавистниками России и русского поэта. Тема родины и тема времени в поэме тесно связаны. В узко-хронологическом смысле эпическая основа поэмы такова: основная часть это рязанская земля 1917 г. в пятой главе — эскизный набросок судьбы одного из уголков большой деревенской Руси периода страшных потрясений, свидетелем которых становится поэт и герой «Анны Снегиной» (дей-ствие в поэме кончается 1923 г.). Разумеется, за судьбой одного из уголков русской земли угадывается судьба страны и народа, но все это, повторяю, дано эскизно, хотя и с довольно характер-ными поэтическими картинками. После строк о времени революции, когда «чумазый сброд! Играл по дворам на роялях! Коровам тамбовский фокст-рот», следуют стихи иной тональности:
Шли годы
Размашисто, пылко…
Удел хлебороба гас.
Есенин как бы провидел то время, когда удел хлебороба выльется в трагедию 1929-1933 гг. Саркастически звучат в поэме слова, ко-торыми представители разных интеллектуальных слоев именова-ли крестьянина:
Фефела! Кормилец! Касатик!
Владелец землей и скотом,
За пару измызганных «катек»
Он даст себя выдрать кнутом.
Сам Есенин не идеализирует русское крестьянство; он видит ею неоднородность, видит в нем и мельника с его старухой, и возницу из начала поэмы, и Прона, и Лабутю, и мужика, сжи-мающего от прибыли руки… При этом нельзя забывать, что положительные начала, своеобразную основу жизни поэт видит в трудовом крестьянстве, судьба которого является эпической основой поэмы. Судьба эта печальна, как явствует из слов ста-рухи мельничихи:
У нас здесь теперь неспокойно.
Испариной все зацвело.
Сплошные мужицкие войны —
Дерутся селом на село.
Символичны эти мужицкие войны; они являются прообразом большой братоубийственной войны, подлинной трагедии, от кото-рой и впрямь, по словам мельничихи, едва не «пропала Расея»… Перекличка с этим возникает и в конце поэмы в письме мель-ника:
Расея…
Дуровая зыкь она.
Хошь верь, хошь не верь ушам —
Однажды отряд Деникина
Нагрянул на криушан.
Вот тут и пошла потеха-..
С потехи такой—околеть-
Со скрежетом и со смехом
Гульнула казацкая плеть…
Такая «потеха» никому не на пользу, разве что Лабуте, тре-бующему для себя «красный орден»… Осуждение войны — империалистической и братоубийствен-ной — одна из главных тем. Война осуждается всем ходом поэмы, разными ее персонажами и ситуациями: мельником и его старухой, возницей, двумя главными трагедиями жизни Анны Снегиной. Причем порой голос персо-нажа сливается с голосом автора, как, например, в словах пись-ма мельника однажды поэт говорит прямо от себя:
И сколько с войной несчастных
Уродов теперь и калек!
И сколько зарыто в ямах!
И сколько зароют еще!
И чувствую в скулах упрямых
Жестокую судорогу щек…
Потрясающая душу человечность русской классической литературы, ее «лелеющая душу гуманность» живет в поэме Есенина.
В январе 1925 г., находясь на Кавказе, Есенин закончил свою последнюю и главную поэму. Широта исторического пространства поэмы, обретаемая героем в конце ее открытость жиз-ненным впечатлениям, лучшим движениям души прямо соответ-ствуют народным идеалам, выразителем которых был и остается в своих лучших творениях великий русский поэт С.А.Есенин — «поэтическое сердце России». И пока живет земля, Есенину-поэту суждено жить с нами и «воспевать всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким «Русь».
Есенин и
революция
Л.П. Егорова, П.К. Чекалов
«Проблемы
«Есенин и революция» как таковой нет»,- пишет автор есенинского
раздела в книге-справочнике для учащихся Н.Зуев. По его концепции, Есенин не был
ни революционером, ни певцом революции. Просто, когда раскалывается мир,
трещина проходит через сердце поэта. «Попытки наивной веры и неизбежные
разочарования объявляются темой особого разговора, который не должен заслонять
«нравственные основы личности поэта, поиски Бога и себя в мире, которые
непосредственно отражались в его творчестве» (8; 106). Не умаляя значения
последней темы и отсылая читателя к работе Н.Зуева, раскрывшего религиозные и
фольклорные истоки образности Есенина (кстати, последние освещены и в ряде
монографий и статей — 39; 4; 12), мы все же считаем необходимым осветить
отношение Есенина к революции, тем более, что к этому обязывают не только
высказывания самого автора, но и поэтические образы, интерес поэта к личности
Ленина.
По воспоминаниям
современников, «Есенин принял Октябрь с неописуемым восторгом; и принял
его, конечно, только потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что весь
его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрем» (30; 1, 267).
Сам Есенин в
автобиографии лаконично записал: «В годы революции был всецело на стороне
Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Последняя
оговорка не случайна, и позднее она даст знать о себе. Но первый период
революции, давший крестьянам землю, действительно был встречен поэтом
сочувственно. Уже в июне 1918 г. написана «Иорданская голубица» с
известными строками:
Небо — как
колокол,
Месяц — язык,
Мать моя —
родина,
Я — большевик.
В конце 1918 —
начале 1919 г.г. был создан «Небесный барабанщик»:
Листьями звезды
льются
В реки на наших
полях.
Да здравствует
революция
На земле и на
небесах!…
В феврале 1919
г. Есенин также признает, что он большевик и «рад зауздать землю».
В незаконченной
поэме «Гуляй-поле» (симптоматично, что она осталась незаконченной)
Есенин размышляет о загадочной силе воздействия идей Ленина на массы («Он
вроде сфинкса предо мной»). Поэта занимает непраздный для него вопрос,
«какою силой сумел потрясть он шар земной».
Но он потряс.
Шуми и вей!
Крути свирепей,
непогода,
Смывай с
несчастного народа
Позор острогов
и церквей.
Как говорится,
из песни слов не выкинешь.
Приход Есенина
к большевикам воспринимался как шаг «идейный», и поэма
«Инония» считалась ярким свидетельством искренности его безбожных и
революционных увлечений. А.М.Микешин подчеркнул, что поэт увидел в революции
«ангела спасения», который явился к находящемуся «на одре
смерти» миру крестьянской жизни, погибающему под натиском буржуазного
Молоха (22;42).
Как уже
отмечалось в критике, в поэмы Есенина «Инония»,
«Преображение», «Иорданская голубица», «Небесный
барабанщик», «Пантократор» «врывается поэтический шквал
«онтологического» бунта, движимый дерзанием радикальной переделки
всего существующего миропорядка в иной строй, в «град Инонию, Где живет
божество живых». Тут мы встретим многие уже знакомые нам космические
мотивы пролетарской поэзии, вплоть до управляемой Земли — небесного корабля:
«Мы радугу тебе — дугой, Полярный круг — на сбрую, О, вывези наш шар
земной На колею иную» («Пантократор»). Идеи установления
преображенного статуса бытия, изогнутые революционным электричеством эпохи,
приобретают резкие черты богоборческого неистовства, чисто человеческого
титанизма, сближающие эти есенинские вещи с некоторыми произведениями
Маяковского конца 10-х годов. Преобразование мира грезится в образах насилия
над ним, иногда доходящего до настоящего космического «хулиганства»:
«Подыму свои руки к месяцу, Раскушу его, как орех… Ныне на пики звездные
Вздыбливаю тебя, земля!.. Млечный прокушу покров. Даже богу я выщиплю бороду
Оскалом моих зубов» и т.д. («Инония»). Надо отметить, что
подобные поэтические исступления быстро исчезают (…) из поэзии Есенина».
(33; 276).
Наиболее
интересны в этих поэмах библейские и богоборческие мотивы, что опять-таки
сближает их с произведениями Маяковского («Мистерией-буфф»,
«Облако в штанах»), но у Есенина это органически связано с народной
культурой, с темой «жертвенной роли Руси, избранности России для спасения
мира, тема гибели Руси для искупления вселенских грехов». (12; 110).
Приводя из
«Иорданской голубицы» строки: «Мать моя — родина, Я
большевик», А.М.Микешин подчеркивает, что в данном случае поэт
«выдавал желаемое за действительное» и был еще далек от подлинного
большевизма (22; 43). Вероятно поэтому в отношении революции в скором времени
пришло разочарование. Есенин стал смотреть не в будущее, а в настоящее.
«Наступал новый период в мировоззренческой и творческой эволюции
поэта»(22; 54). Революция не торопилась оправдать надежды поэта на скорый
«мужицкий рай», но зато в ней проявилось много такого, чего Есенин
положительно воспринимать не мог. Уже в 1920 г. он признавался в письме к
Е.Лившиц: «Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху
умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о
котором я думал… Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый,
ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому
откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь
бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут…» (10; 2, 338-339).
В данном случае
не может не удивлять сила предвидения, проявившаяся в этих словах. 70 лет
строили дом под названием «социализм», принесли в жертву миллионы
человеческих жизней, массу времени, сил, энергии, а в результате — забросили и начали
строить другой, не будучи до конца уверены в том, что люди будущего захотят
жить и в этом «доме». История, как видим, повторяется. И наша эпоха,
наверно, в чем-то сходна с есенинской.
Одновременно с
этим письмом Есенин пишет стихотворение «Сорокоуст», первая часть
которого наполнена предощущением надвигающейся беды: «Трубит, трубит
погибельный рог! Как же быть, как же быть теперь нам?.. Никуда вам не скрыться
от гибели, Никуда не уйти от врага… И дворовый молчальник бык (…) Почуял
беду над полем…» В заключительной 4-й части стихотворения предчувствие
беды усиливается и приобретает трагическую окраску:
Оттого-то в
сентябрьскую склень
На сухой и
холодный суглинок,
Головой
размозжась о плетень,
Облилась кровью
ягод рябина…
Метафорическое
деепричастие размозжась в сочетании с кровью ягод рябины вызывает в сознании
читателя образ живого существа, вместившего в себя сомнения, муки, трагизм,
противоречия эпохи и покончившего с собой от их неразрешимости.
Тревожные
ощущения долгое время не покидали Есенина. В 1924 г., работая над поэмой
«Гуляй-поле», он также писал:
Россия! Сердцу
милый край!
Душа сжимается
от боли.
Уж сколько лет
не слышит поле
Петушье пенье,
песий лай.
Уж сколько лет
наш тихий быт
Утратил мирные
глаголы.
Как оспой,
ямами копыт
Изрыты пастбища
и долы…
В том же 1924
г. в небольшой поэме «Русь уходящая» Есенин восклицал с болью:
«Друзья! Друзья! Какой раскол в стране, Какая грусть в кипении
веселом!..» Завидуя тем, «кто жизнь провел в бою, кто защищал великую
идею», поэт не мог определиться между двумя враждующими станами,
окончательно избрать чью-либо сторону. В этом скрывается драматизм его
положения: «Какой скандал! Какой большой скандал! Я очутился в узком
промежутке…» Есенину удалось передать свое состояние и мироощущение
человека, неприкаянного, смятенного и терзаемого сомнениями: «Что видел я?
Я видел только бой. Да вместо песен Слышал канонаду…» Об этом же и
«Письмо к женщине»:
Не знали вы,
Что я в
сплошном дыму,
В развороченном
бурей быте
С того и
мучаюсь, что не пойму —
Куда несет нас
рок событий…
Образ дыма в
данном случае по В.И.Хазану означает «замутненность сознания лирического
героя, неопределенность жизненного пути» (35; 25). От трагического вопроса
«Куда несет нас рок событий?», от душевных терзаний Есенин с его не
стойкой психической организацией бежал в пьяный угар. Боль души за Россию и
русский народ заглушал и топил он в вине. Об этом в воспоминаниях современников
говорится: «Есенин, сидя на корточках, рассеянно шевелил с трудом
догоравшие головни, а затем, угрюмо упершись невидящими глазами в одну точку,
тихо начал:
Был в
деревне. Все рушится… Надо самому быть оттуда, чтобы понять.. Конец всему
(…)
Есенин встал и,
обхватив голову обеими руками, точно желая выжать из нее мучившие его мысли,
сказал каким-то чужим, не похожим на свой голосом:
Шумит, как в
мельнице, сам не пойму. Пьян что ли? Или так просто…» (30; 1, 248-249).
В том, что
пьянство Есенина имело причины сложные и глубокие, убеждает и другие
воспоминания:
«Когда я
попытался попросить его во имя разных «хороших вещей» не так
пьянствовать и поберечь себя, он вдруг пришел в страшное, особенное волнение.
«Не могу я, ну как ты не понимаешь, не могу я не пить… Если бы не пил,
разве мог бы я пережить все, что было?..» И заходил, смятенный, размашисто
жестикулируя, по комнате, иногда останавливаясь и хватая меня за руку.
Чем больше он
пил, тем чернее и горше говорил о том, что все, во что он верил, идет на убыль,
что его «есенинская» революция еще не пришла, что он совсем один. И
опять, как в юности, но уже болезненно сжимались его кулаки, угрожавшие
невидимым врагам и миру… И тут, в необузданном вихре, в путанице понятий
закружилось только одно ясное повторяющееся слово:
Россия! Ты
понимаешь — Россия!..» (30; 1, 230).
В феврале
1923г., возвращаясь из Америки в Европу, Есенин писал Сандро Кусикову:
«Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и
ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и
возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестер, то плюнул на
все и уехал бы в Африку или еще куда-нибудь Тошно мне ЗАКОННОМУ сыну
российскому в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это б…
снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство
своей же братии к ним. Не могу! Ей Богу не могу. Хоть караул кричи или бери нож
да становись на большую дорогу.
Теперь, когда
от революции остались только хрен да трубка (…), стало очевидно, что ты и я
были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать (…).
А теперь,
теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я
принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской,
по-видимому. В нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь (…)» (16;
7, 74-75 — выделено мной — П.Ч.).
Затем в Берлине
ранним утром 2 марта 1923г. пьяный Есенин будет говорить Алексееву и Гулю:
«Дочь люблю (…) и Россию люблю (…), и революцию люблю, очень люблю
революцию» (16; 7, 76). Но после знакомства с письмом к Кусикову последняя
часть признания поэта доверия уже не вызывает. Во всяком случае, складывается
впечатление, что любил он «какую-нибудь ноябрьскую», но не
февральскую и не октябрьскую…
«Москва
кабацкая»
Итак, душевный
кризис поэта начала 20-х г.г. во многом объясняется его разочарованием в
результатах революции. Со всей очевидностью эта взаимосвязь проступает в более
позднем стихотворении «Письмо женщине» (1924):
Земля —
корабль!
Но кто-то вдруг
За новой
жизнью, новой славой
В прямую гущу
бурь и вьюг
Ее направил
величаво.
Ну кто ж из нас
на палубе большой
Не падал, не
блевал и не ругался?
Их мало, с
опытной душой,
Кто крепким в
качке оставался.
Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело
знающий работу,
Спустился в
корабельный трюм,
Чтоб не
смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был —
Русским
кабаком,
И я склонился
над стаканом,
Чтоб, не
страдая ни о ком,
Себя сгубить
В угаре
пьяном…
То, что
обращение Есенина к вину было шагом осознанным, говорят и другие строки
стихотворений, как включенных в «Москву кабацкую», так и не вошедших
в этот цикл:
И я сам, опустясь
головою,
Заливаю глаза
вином,
Чтоб не видеть
лицо роковое,
Чтоб подумать
хоть миг об ином.
(«Снова
пьют здесь, дерутся и плачут»).
Я уж готов. Я
робкий.
Глянь на
бутылок рать!
Я собираю
пробки —
Душу мою
затыкать.
(«Грубым
дается радость»).
В вине поэт
хотел забыться, «хоть на миг» уйти от мучивших его вопросов.
Возможно, это не единственная причина, но одна из основных. Так Есенин вступает
в кабацкий мир с его удушливой атмосферой пьяного угара, нашедший затем яркое
воплощение в цикле «Москва кабацкая» (1923-1924).
Понять смысл
«Москвы кабацкой», мотивы забвения в «кабацком чаду»
поможет аналогия с А.А.Блоком, у которого в 1907-1913 г.г. тоже звучало:
«Я пригвожден к трактирной стойке, Я пьян давно, мне все равно», или
«И стало все равно, какие Лобзать уста, ласкать плеча…» Критика в
этой странице блоковской поэзии видит особенность символизма с его установкой:
«Смеясь над разбитыми иллюзиями, отомстить за них моральным падением»
(Лурье). Очевидно, такая позиция стала характерной чертой поэзии серебряного
века, определенный этап которой представляет и поэзия С.Есенина.
В 1923 г. во
время заграничной поездки в Берлине Есенин издал сборник «Стихи
скандалиста». В книгу было включено 4 стихотворения, объединенные одним
названием «Москва кабацкая». Туда вошли стихотворения «Снова
пьют здесь, дерутся и плачут», «Сыпь, гармоника. Скука…
Скука…», «Пой же, пой на проклятой гитаре», «Да! Теперь
решено без возврата». Им уже дана им емкая и объективная оценка:
«Стихи
этого цикла отличаются нарочито вульгарной фразеологией (…) Надрывные
интонации, однообразные мотивы пьяной удали, сменяемой смертельной тоской,- все
это свидетельствовало о заметных утратах в художественном творчестве Есенина.
Не стало в нем той радуги красок, которою отличались его прежние стихи,- на
смену им пришли унылые пейзажи ночного города, наблюдаемые глазами потерянного
человека: кривые переулки, изогнутые улицы, едва светящиеся в тумане фонари
кабаков… Сердечная искренность, глубокая эмоциональность лирических стихов
Есенина уступили место обнаженной чувствительности, жалобной напевности
цыганского романса» (41; 64).
В кратком
предисловии к сборнику «Стихи скандалиста» автор писал: «Я
чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь
слова всех оттенков, нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не
на мне лежит конфуз от смелого произнесенного мной слова, а на читателе или
слушателе. Слова — это граждане. Я их полководец, я веду их. Мне очень нравятся
слова корявые. Я ставлю их в строй как новобранцев. Сегодня они неуклюжи, а
завтра будут в речевом строю такими же, как и вся армия» (27; 257).
Чуть позднее
поэт говорил: «Меня спрашивают, зачем я в стихах употребляю иногда не
принятые в обществе слова — так скучно иногда бывает, так скучно, что вдруг и
захочется что-нибудь такое выкинуть. А впрочем, что такое «неприличные
слова»? Их употребляет вся Россия, почему не дать им право гражданства и в
литературе» (30; 2, 242).
И
«гражданство» было дано:
Сыпь,
гармоника. Скука… Скука…
Гармонист пальцы
льет волной.
Пей со мной,
паршивая сука,
Пей со мной.
Излюбили тебя,
измызгали —
Невтерпеж.
Что ж ты
смотришь так синими брызгами?
Иль в морду
хошь? (…)
Сыпь,
гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра,
пей.
Мне бы лучше
вон ту, сисястую,-
Она глупей.
Я средь женщин
тебя не первую…
Немало вас,
Но с такой вот,
как ты, со стервою
Лишь в первый
раз…
В данном
стихотворении уже отмечена резкая смена интонаций, словаря, самого стиля
обращения к женщине, всей структуры и мелодики стиха: «Как будто перед нами
строки другого поэта. Дергающийся ритм, речитативный язык, вульгарная лексика,
озлобленный цинизм — все это ничем не напоминает той нежности, поэтичности,
временами даже сказочности, которые звучали в его прежних стихах о любви»
(41; 109).
Действительно,
во всем творчестве Есенина это единственное стихотворение, в котором выразилось
столь неуважительное, оскорбительное отношение к женщине. Недостойные эпитеты
(«паршивая сука», «выдра», «стерва»), обращенные
в начале к подруге лирического героя, к концу принимают обобщенный характер и
адресуются уже всем женщинам: «свора собачья». И чем вульгарней
содержание стихотворения, тем удивительней его концовка, где герой неожиданно
начинает проливать слезы сентиментальности и просит прощенья:
К вашей своре
собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я
плачу.
Прости…
Прости…
Здесь переход
от оскорбительной интонации к просьбе о прощении столь быстр и резок, что
искренность слез героя не вызывает у нас полного доверия. По-иному видится
проблема И.С.Эвентову:
«Здесь
любовь попрана, низведена до плотского чувства, женщина обезображена, сам герой
деморализован, и его прерываемая буйством тоска лишь в самом конце сменяется
ноткой жалостливого раскаяния (…)
Невольно
напрашивается мысль об известной нарочитости, демонстративности изображаемой
поэтом картины (и употребляемой им лексики), о том, что он как бы выставляет
напоказ всю мерзость кабацкого омута, в которую он погрузился и который его
ничуть не радует, не утешает, а наоборот — тяготит» (41; 109).
Все же следует
отметить, что при всей «сниженности» лексики данного стихотворения,
ей далеко до нецензурщины, хлынувшей в литературный поток в наши дни. А главное
— «соль» стихотворения не в «неприличных словах», а в
осознании героем вины и боли.
Двойственное
отношение к «объекту» любви наблюдается и в стихотворении «Пой
же, пой на проклятой гитаре», где, с одной стороны, поэт заглядывается на
красивые запястья женщины и «плечей ее льющийся шелк», ищет в ней
счастье, а — находит гибель. Герой готов примириться с тем, что она целует
другого, называет ее «молодой красивой дрянью» и тут же: «Ах,
постой. Я ее не ругаю. Ах, постой. Я ее не кляну…» И последующие
прекрасные строки: «Дай тебе про себя я сыграю Под басовую эту
струну»- раскрывают внутреннее состояние человека, спокойно, без надрыва
осознающего свое увлечение «предметом», не достойным его внимания, но
при этом не торопящимся с выводами, как будто и такое положение его тяготит не
очень. Но во второй части стихотворения герой вновь сползает до пошлой
бытовщины, бравируя перечислением своих побед над женщинами, низводя смысл и
назначение жизни до «постельного уровня»: «Наша жизнь — простыня
да кровать, Наша жизнь — поцелуй да в омут». И несмотря на будто бы
оптимистическую заключительную строку («Не умру я, мой друг,
никогда»), стихотворение оставляет тягостное впечатление. Становится
понятно, что в этом «логове» «нет места человеческой радости,
нет и надежды на счастье. Любовь здесь не праздник сердца, она приносит
человеку гибель, она губит его, словно чума» (41; 109-110).
В стихотворении
«Да! Теперь решено. Без возврата…» духовная опустошенность героя
доведена до предела. Поэтика стиха удручает мрачными красками с самого начала:
уже не будут звенеть крылатой листвой тополя, низкий дом ссутулится, старый пес
издох…И как естественное развитие линии сгущения красок уже в конце второй
строфы рождается спокойно констатируемое предположение: «На московских
изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог». Даже описание месяца, как
бы с избытком посылающего на землю свои лучи, кажется, введено в стихотворение
лишь для того, чтобы лучше высветить фигуру человека, идущего со свесившейся
головой в знакомый кабак. И затем уже в стихотворении мы не встретим ни одного
проблеска света, далее все описывается одними черными красками:
Шум и гам в
этом логове жутком,
Но всю ночь
напролет, до зари,
Я читаю стихи
проституткам
И с бандитами
жарю спирт…
Удручает не
только осознание происходящего нравственного падения героя на самое
«дно», угнетает даже лексика сама по себе: шум, гам, логово, жутко,
проститутки, бандиты, жарю, спирт… И как логическое замыкание кольца сюжета
звучит последнее признание лирического героя перед бандитами и проститутками:
«Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад». После этого
даже повторяющаяся в конце вторая строфа с трагическим предсказанием своей
гибели, предназначенная, вероятно, для усиления жути и ужаса стиха, цели не
достигает, так как «усиливать» уже нечего, предел падения уже
обозначен выше.
Мотивы
безысходности будут звучать и в последующих произведениях цикла. Так, в стихах
«Я усталым таким еще не был» мы опять встречаемся с картинами о
непутево сложившейся жизни, бесконечных пьяных ночах, разгулявшейся тоске,
приучившей к вину темной силе… У поэта как будто даже не хватает силы изумиться
так драматично сложившейся ситуации, он совершенно бесстрастно, как о чем-то
обыденном и привычном сознается в том, в чем здравомыслящему человеку без
внутренней дрожи признаться невозможно:
Я устал себя
мучить бесцельно,
И с улыбкою
странной лица
Полюбил я носить
в легком теле
Тихий свет и
покой мертвеца…
Вероятно,
поэтому у А.Воронского были основания в журнале «Красная новь»
отозваться о «Москве кабацкой»:
«В истории
русской поэзии впервые появляются стихи, в которых с отменной
изобразительностью, реализмом, художественной правдивостью и искренностью
кабацкий угар возводится в «перл создания», в апофеоз». Он же
назвал стихи этого цикла «висельными, конченными, безнадежными»,
утверждал, что в них совершенно отчетливо проступает «размагниченность,
духовная прострация, глубокая антиобщественность, бытовая и личная
расшибленность, распад личности» (27; 254).
Резкое
несогласие с такой оценкой выразил В.Киршон: «Только нечуткий человек
может сказать, что этот угар, эту болезнь Есенин возводил в апофеоз… Вчитайтесь
в его стихи, и перед вами встает фигура (…) поэта, который в пьяном угаре, и
в разгуле самогонного разлива среди институток и воров мучится и страдает от
этой накипи, рвется из жизни и мерзости, жалеет так глупо растрачиваемые силы
(…) Только тяжесть, только боль, которая навеяна пьяным разгулом, надрывно
выражена в этих стихах».
С В.Киршоном
можно согласиться в том, что поэт действительно не любуется и не восторгается
ни картинами кабацкого разгула, ни собственным положением, что он глубоко
ощущает трагичность своего падения, но при этом целиком отвергать суждения
Воронского как безосновательные, думается, было бы не верно. Сегодня важно не
только то, что поэт пережил «Москву кабацкую» («Я это видел, я
это по-своему пережил»), но и то, что он поднимается над пережитым и
перечувствованным до типического обобщения («Я должен был рассказать об
этом в стихах»). Свидетельством тому — цикл стихотворений «Любовь
хулигана».
«Любовь
хулигана»
В июле 1924 г.
в Ленинграде Есенин выпустил новый сборник стихов под общим названием
«Москва кабацкая», включающий четыре раздела: стихи как вступление к
«Москве кабацкой», собственно «Москва кабацкая»,
«Любовь хулигана» и стихотворение как заключение.
В цикл
«Любовь хулигана» вошло 7 стихотворений, написанных во второй половине
1923 года: «Заметался пожар голубой», «Ты такая ж простая, как
все», «Пускай ты выпита другим», » Дорогая, сядем
рядом», «Мне грустно на тебя смотреть», «Ты прохладой меня
не мучай», «Вечер черные брови насопил». Все они были посвящены
актрисе камерного театра Августе Миклашевской, с которой Есенин познакомился
после возвращения из-за границы. «Любовь к этой женщине является
целительной для больной и опустошенной души поэта, она ее гармонизирует,
просветляет и возвышает, вдохновляет автора на творчество, заставляет снова и
по-новому поверить в значительность идеального чувства» (28; 181).
Есенин не
случайно расположил эти два цикла в одном сборнике один за другим, они
продолжают, развивают и дополняют друг друга. Так, «Любовь хулигана»
не свободна от мотивов «Москвы кабацкой». Например, в стихотворении
«Мне грустно на тебя смотреть» мы явственно ощущаем отпечаток
«кабацкого» периода:
Мне грустно на
тебя смотреть,
Какая боль,
какая жалость!
Знать, только
ивовая медь
Нам в сентябре
с тобой осталась.
Чужие губы
разнесли
Твое тепло и
трепет тела.
Как будто
дождик моросит
С души, немного
омертвелой (…)
Ведь и себя я
не сберег
Для тихой
жизни, для улыбок.
Так мало
пройдено дорог,
Так много
сделано ошибок…
И стихотворение
«Ты прохладой меня не мучай» открывается признанием: «Одержимый
тяжелой падучей, Я душой стал, как желтый скелет». Далее автор,
противопоставляя детским мечтам действительность, в ироническом плане
показывает реальное воплощение мечты о славе, популярности и любви. Перелом в рассуждениях
начинается с громко заявленного «Да!», а затем следует перечисление
«богатств» («…Осталась одна лишь манишка С модной парой
избитых штиблет»), характеризуется известность («Мое имя наводит
ужас, Как заборная грубая брань»), любовь («Ты целуешь, а губы как
жесть»). Но здесь снова намечается поворот мысли, связанный с желанием
снова «мечтать по-мальчишески — в дым» «о другом, о новом»,
название которому поэт еще не может выразить словами. Так, от сознания
одержимости «тяжелой падучей» поэт приходит к стремлению о мечте,
которое придает окончанию стихотворения жизнеутверждающую настроенность
(Юдкевич; 166). Но оптимистические ноты наблюдаются уже в предыдущем цикле.
Несмотря на всепоглощающие мотивы тоски и духовной опустошенности, в
«Москве кабацкой» обнаруживаются прорывы к свету, к желанию порвать с
кабацким пропадом. Так, в финале стихотворения «Я усталым таким еще не
был» привет шлет привет «воробьям и воронам, и рыдающей в ночь
сове». Здесь же он кричит вовсю, как бы заново обретаемую мощь:
«Птицы милые, в синюю дрожь Передайте, что я отскандалил…»
В стихотворении
«Эта улица мне знакома», которое Есенин позднее включил в
«Москву кабацкую» уже начинают преобладать светлые тона, любимые
поэтом краски: «проводов голубая солома», «деревенская
синь», «голубые накрапы», «зеленые лапы», «дым
голубой»… В стихотворении ощущается ностальгия по родному краю,
состояние умиротворения, полная гармония внутреннего мира героя при
воспоминании о родительском доме:
А сейчас, как
глаза закрою,
Вижу только
родительский дом.
Вижу сад в
голубых накрапах,
Тихо август
прилег ко плетню.
Держат липы в
зеленых лапах
Птичий гомон и
щебетню…
Если ранее поэт
твердо и однозначно заявлял: «Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул
родные поля…», то теперь он с тихой грустью осознает: «Только ближе
к родимому краю Мне б хотелось теперь повернуть». И завершается
стихотворение благословлением:
Мир тебе —
полевая солома,
Мир тебе —
деревянный дом!
Мотив
«уходящего хулиганства», более того — отречения от скандалов,
сожаление о том, что был он весь, «как запущенный сад», прозвучали в
первом стихотворении цикла «Заметался пожар голубой»:
Заметался пожар
голубой,
Позабылись
родимые дали.
В первый раз
отрекаюсь скандалить (…)
Я б навеки
забыл кабаки
И стихи бы
писать забросил,
Только б тонкой
касаться руки
И волос твоих
цветом в осень.
Я б навеки
пошел за тобой
Хоть в свои,
хоть в чужие дали…
В первый раз я
запел про любовь,
В первый раз
отрекаюсь скандалить.
Здесь
лирический герой недвусмысленно заявляет: «Разонравилось пить и плясать И
терять свою жизнь без оглядки». Смысл своего существования он видит в том,
чтобы смотреть на любимую, «видеть глаз злато-карий омут», касаться
тонкой ее руки и волос ее «цветом в осень». Для героя становится
важным доказать любимой, «как умеет любить хулиган, как умеет он быть
покорным». Ради любви он не только отрекается от прошлого, он готов забыть
«родимые дали» и отказаться от поэтического призвания. Герой
чувствует возможность обновления под воздействием любви, и в стихотворении это
выражено сослагательным наклонением «мне бы только смотреть на тебя»,
» я б навеки забыл кабаки», » я б навеки пошел за тобой»
(1; 100-101).
Мотив
«уходящего хулиганства» как уже свершающегося факта заявлен в
стихотворении «Пускай ты выпита другим»:
Я сердцем
никогда не лгу,
Бестрепетно
сказать могу,
Что я прощаюсь
с хулиганством.
Стихотворение
пронизано «осенним» настроением («глаз осенняя усталость»,
«в окошко постучал сентябрь багряной веткой ивы» в соответствии с
возрастом и душевным состоянием поэта. Но осенние мотивы в данном случае не
только не привносят с собой печальных нот, они звучат необычайно свежо и
молодо:
О, возраст
осени! Он мне
Дороже юности и
лета…
Герой находит в
«возрасте осени» неповторимую прелесть, определяемую тем, что
возлюбленная «стала нравиться вдвойне воображению поэта». Он приходит
к осознанию, что любимый человек единственный, кто необходим герою; по его
мнению, только она одна «могла быть спутницей поэта», она одна
способна повлиять на изменение уже устоявшегося образа жизни:
Что я одной
тебе бы мог,
Воспитываясь в
постоянстве,
Пропеть о
сумерках дорог
И уходящем
хулиганстве.
Любовная линия
продолжает свое развитие и в стихотворении «Ты такая ж простая, как
все», где портрет любимой представляется лирическому герою строгим иконным
ликом богоматери. Любовь заставляет его ощутить в груди «сумасшедшее
сердце поэта», рождает творческое вдохновение: «А теперь вдруг растут
слова Самых нежных и кротких песен». Но кульминационной является
центральная четвертая строфа, в которой герой однозначно отказывается во имя
любви от «зенита» (славы) и где имя Августа прекрасно обыгрывается в
соотнесении с августовской прохладой:
Не хочу я
лететь в зенит.
Слишком многое
сердцу надо.
Что ж так имя
твое звенит,
Словно
августовская прохлада?
В следующем
стихотворении («Дорогая, сядем рядом») лирический герой счастлив
«слушать чувственную вьюгу» (прекрасная метафора любви!). Даже
внешний облик любимой с ее «кротким взглядом» осознается им как
«спасение»:
Это золото
осеннее,
Эта прядь волос
белесых —
Все явилось как
спасение
Беспокойного
повесы…
Из воспоминаний
современников известно, что отношения Есенина и Миклашевской последовательно
отражены в стихотворениях цикла: начиная с первого «Заметался пожар
голубой» до заключительного «Вечер черные брови насопил», где
герой в риторическом вопросе «Разлюбил ли тебя не вчера?»
недвусмысленно дает понять, что любовь прошла. Характерно, что при этом текст
стихотворения снова насыщается мрачными красками: насопивший черные брови
вечер, пропитая молодость, храпящая запоздалая тройка, больничная койка,
которая может «успокоить» героя навсегда, мрачные силы, что терзали
его, губя… и на этом фоне сгущающегося мрака заклинанием памяти звучат
светлые строки, обращенные к разлюбленной:
Облик ласковый!
Облик милый!
Лишь одну не
забуду тебя!
«Прощаясь
с молодостью и любовью, поэт сохраняет веру в жизнь и счастье. От надрывных
вопросов и безысходных суждений (…) он приходит к убеждению, что это не конец
жизни, но завершение определенного жизненного этапа — «былой жизни»
(1; 104).
После долгого
перерыва в творчестве Есенина любовная тема снова зазвучала в цикле
«Любовь хулигана» и по сравнению со стихами ранней молодости обрела
зрелую силу. К этой теме поэт вернется еще в самый последний период жизни и
пополнит ее новыми поэтическими шедеврами: «Я помню, любимая, помню»,
«Плачет метель, как цыганская скрипка», «Ах, метель такая,
просто черт возьми!» и др.
Список
литературы
1. Бельская
Л.Л. Песенное слово. Поэтическое мастерство Сергея Есенина. Книга для учителя.-
М., 1990.
2. Беляев И.
Подлинный Есенин.- Воронеж, 1927.
3. Васильева М.
Кривая истины// Литературное обозрение.- 1996.- № 1.
4. Воронова
О.Е. Библейские образы в поэзии С.Есенина// Актуальные проблемы современного
литературоведения.- М., 1995.
5. Гарина Н.
Воспоминания о С.А.Есенине и Г.Ф.Устинове// Звезда.- 1995.- № 9.
6. Гуль Р.
Есенин в Берлине// Русский рубеж. Спец. Выпуск газеты «Литературная
Россия».- 1990.
6а. Журавлев В.
«Словесным опален огнем»// Литература в школе.- 1991.- № 5.
7. Зайцев П.Н.
Из воспоминаний о встречах с поэтом// Литературное обозрение.- 1996.- № 1.
8. Зуев Н.Н.
Поэзия С.А.Есенина. Народные истоки. Философия мира и человека// Русская
литература. ХХ век. Справочные материалы.- М., 1995.
9. Енишерлов В.
Три года// Огонек.- 1985.- № 40.
10. Есенин С.
Собр. Соч. в 2 т.- Минск, 1992.
11. Иванов Г.
Сын «страшных лет России». Русский рубеж. Спец. Выпуск газеты
«Литературная Россия».- 1990.
11а. Иванов Г.
Маяковский. Есенин// Вестник МГУ. Сер. 9.- М., 1992.- № 4.
12. Капрусова
М.Н. Темы и мотивы поэмы С.Есенина «Иорданская голубица»// Русская
классика ХХ века: Пределы интерпретации. Сборник материалов научной
конференции.- Ставрополь, 1995.
14. Карпов А.С.
Поэмы Сергея Есенина.- М., 1989.
15. Корнилов В.
Победа над мифом// Литературное обозрение.- 1996.- 1.
16. Куняев С.,
Куняев С. «Божья дудка». Жизнеописание Сергея Есенина// Наш
современник.- 1995.- N 3-9.
17. Лурье С.
Самоучитель трагической игры// Звезда.- 1996.- N 5.
18. Маклакова
Г. Иное разрешение старых проблем// Русский язык в школе.- 1989.- № 11.
20. Мекш Э.Б.
Мифопоэтическая основа поэмы С.Есенина «Черный человек»// Вечные темы
и образы в советской литературе.- Грозный, 1989.
21. Микешин А.
Об эстетическом идеале поэзии Есенина// Из истории советской литературы 20-х
годов.- Иваново, 1963.
22. Микешин
А.М. «Инония» С.Есенина как романтическая поэма// Жанры в
литературном процессе.- Вологда, 1986.
22а. О, Русь,
взмахни крылами. Есенинский сборник.- М., 1994.
23. Пастухова
Л.Н. Поэт и мир. Урок по лирике Сергея Есенина// Литература в школе.-1990.- № 5
24. Перхин В.В.
Поэзия С.А.Есенина в оценке Д.А.Горбова (По страницам забытой статьи 1934
года)// Филологические науки.- 1996.- N 5.
25. Петрова Н.
«Сам-третей». Есенин-Миклашевская-Бармин// Литературное обозрение.-
1996.- N 1.
26. Прокушев Ю.
Даль памяти народной.- М., 1978.
27. Прокушев Ю.
Сергей Есенин. Образ. Стихи. Эпоха.- М., 1989.
28. Пьяных М.
Трагический Есенин// Нева.- 1995.- № 10.
30. С.А.Есенин
в воспоминаниях современников. В 2 т.- М.- 1986.
31. Сергей
Есенин в стихах и в жизни. Воспоминания современников.- М., 1995.
32. Скороходов
М.В. Оппозиция жизнь/смерть в ранней поэзии С.А.Есенина// Русская классика ХХ
века: пределы интерпретации. Сборник материалов научной конференции.-
Ставрополь, 1995.
33. Семенова С.
Преодоление трагедии.- М., 1989.
34а.
Тартаковский П. «Я еду учиться…» «Персидские мотивы»
Сергея Есенина и восточная классика// В мире Есенина.- М., 1986.
35. Хазан В.И.
Проблемы поэтики С.А.Есенина.- Москва-Грозный, 1988.
36. Хазан В.И.
Мифологический «анамнезис» воды в поэзии С.А.Есенина// Вечные темы и
образы в советской литературе.- Грозный, 1989.
37. Хазан В.И.
Тема смерти в лирических циклах русских поэтов ХХ века.- Грозный, 1990.
38. Ходасевич
В. Есенин// Русский рубеж. Спец. Выпуск газеты «Литературная
Россия».- 1990.
39. Харчевников
В.И. Поэтический стиль Сергея Есенина (1910-1916).- Ставрополь, 1975.
40. Холшевников
В. «Шаганэ, ты моя, Шаганэ!..» Стилистико-стиховедческий этюд// В
мире Есенина.- М.- 1986.
41. Эвентов
И.С. Сергей Есенин. Книга для учащихся.- М., 1987.
42. Юдкевич
Л.Г. Певец и гражданин.- Казань, 1976.
1. Роль революции в творчестве Есенина.
2. Смысл поэмы «Анна Снегина»
3. Герои — антиподы: Прокл и Лабутя.
4. Анна Снегина как символ лишней, ускользающей красоты.
5. Двойственное отношение поэта к революции.
Небо — как колокол,
Месяц — язык,
Мать моя — родина,
Я — большевик.
А. А. Блок
Прокатившаяся по всей России лавина революции отставила много воспоминаний после себя. Эти воспоминания и эмоции — радостные, связанные с надеждой на новое, светлое будущее, и печальные, связанные с разочарованием в нем — остались у каждого участника и свидетеля. Многие поэты и писатели — современники революции передавали свои ощущения от нее через произведения, навсегда запечатлевая образ революции. Есть такие произведения и в творчестве С. А. Есенина.
Поэма «Анна Снегина» играет в творчестве поэта особенную роль. В ней отразились как личные переживания Есенина, так и его мысли — предчувствия по поводу дальнейшей судьбы постреволюционной России. Сам автор считал поэму программным, лучшим своим произведением. Во многом поэма стала биографичной. Лирический герой произведения, получивший такое же, как и у автора имя Сергей, и от лица которого ведется повествование, приезжает в родное село Радово в промежуток между двумя революциями 1917 года — Февральской и Октябрьской. Вскользь он замечает: «Тогда над страною калифствовал Керенский на белом коне», тем самым давая читателю понять, что Керенский — калиф на час. Возница, с которым Сергей возвращается домой, рассказывает герою о том, что происходило в селе. Первая картина, обрисованная им, кажется идеальной:
Мы в важные очень не лезем,
Но все же нам счастье дано.
Дворы у нас крыты железом,
У каждого сад и гумно.
У каждого крашены ставни,
По праздникам мясо и квас.
Недаром когда-то исправник
Любил погостить у нас.
Жители села Радово, как читатель может узнать из того же рассказа, умели ладить и с прежней властью:
Оброки платили мы к сроку,
Но — грозный судья — старшина
Всегда прибавлял к оброку
По мере муки и пшена.
И чтоб избежать напасти,
Излишек нам был без тягот.
Раз — власти, на то они власти,
А мы лишь простой народ.
Однако идиллическая картина жизни радовских крестьян была разрушена еще до революции из-за жителей соседней деревеньки Крикуши, где «житье… было плохое — почти вся деревня вскачь пахала одной сохою на паре заезженных кляч». Главный среди крикушан Прон Оглоблин, в одной из сходок с крестьянами Радова, убивает их председателя. Об этом возница из Радова говорит следующее:
С тех пор и у нас неуряды.
Скатилась со счастья вожжа.
Почти что три года кряду
У нас то падеж, то пожар.
Необходимо отметить, что начало плохой жизни крестьян приходится на первые годы мировой войны. А затем пришла великая Февральская революция. В этот момент приехавший домой Сергей узнает, что Прон Оглоблин, вернувшись с каторги, вновь стал идейным лидером крестьян из Крикушина.
Самому лирическому герою, размышляющему на тему «Как прекрасна земля и на ней человек», близок крестьянский народ, близки его чаяния и проблемы, хотя в сердце Сергея все еще жива любовь к местной помещице Анне Снегиной. Вместе с Проном Сергей приезжает в ее поместье в не лучшее для героини время — она получает известие о гибели мужа. Целью визита является попытка забрать землю помещиков в пользу крестьян. При этом если Прон требует ее довольно грубо: «Отдай!.. Не ноги ж тебе целовать!» — то у Сергея хватает смелости остановить крикушанина: «Сегодня они не в духе… Поедем-ка, Прон, в кабак…».
Прон — человек бесшабашный. Друг Сергея, отзываясь о нем, явно не испытывает к нему особой симпатии: «Булдыжник, драчун, грубиян. Он вечно на всех озлоблен, с утра по неделям пьян». Но характер этого персонажа все равно привлекает Сергея, ведь Оглоблин — бескорыстный, ратующий за интерес народа крестьянин. После случившегося в первую революцию переворота Прон обещает: «Я первый сейчас же коммуну устрою в своем селе». Но во время гражданской войны он гибнет на его место приходит его же родной брат Лабутя:
…Мужик — что твой пятый туз:
При всякой опасной минуте
Хвальбишка и дьявольский трус.
Таких вы, конечно, видали.
Их рок болтовней наградил.
Есенин авторским отступлением так характеризовал этого героя: «Такие всегда на примете. Живут, не мозоля рук». Действительно, он носил две царские медали и постоянно хвалился несовершенными подвигами на войне. С приходом революции он
…Конечно, в Совете.
Медали запрятал в сундук,
Но с тою же важной осанкой,
Как некий седой ветеран,
Хрипел под сивушной банкой
Про Нерчинск и Турухан:
«Да, братец! Мы горе видали,
Но нас не запугивал страх…»
Медали, медали, медали
Звенели в его словах.
Он первым начинает опись в имении Онегиных: В захвате всегда есть скорость: — Даешь! Разберем потом! Весь хутор забрали в волость С хозяйками и со скотом.
Самым же важным для понимания этого героя является тот факт, что во время расстрела бата большевиками Лабутя прячется, вместо того, чтобы защитить его. Поэт ощущает, что во время революций уцелели именно такие Лабути, а не Проны, остались в живых именно трусы, а не пусть грубые, но смелые люди. Поэта волновало и то, что именно такие персонажи чаще всего оказывались не только у народной власти, но и играли первые роли в руководстве партий и государства. Не случайно Лабутя говорит о мнимой ссылке в Туруханский край. Это то самое место, где отбывал ссылку Сталин. Понимал автор поэмы и то, что при власти, во главе которой стоит Лабутя, мечты крестьян о счастье по образу села Радова никогда не станут явью. И героиня поэмы, чей образ олицетворяет красоту, уезжает из России. В финале произведения из лондоновского письма, полученного героем от Анны, читатель узнает:
Я часто хожу на пристань
И, то ли на радость, то ль в страх,
Гляжу средь судов все пристальней
На красный советский флаг.
Теперь нам достигли силы.
Дорога моя ясна…
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна.
В новой России, превратившейся в нищие Крикуши, для красоты нет места.
Стоит заметить, что села с такими названиями действительно существовали в родном Есенину Константиновском уезде. Только они не соседствовали друг с другом. А располагались далеко друг от друга. Скорее всего автора заинтересовали говорящие названия: Радово, ассоциирующееся с словом «радость», и Крикуши, напоминающие «кликуши», «кричать».
В августе 1920 года поэт пишет: «…Идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений». Скорее всего Есенин предвидел тот факт, что Советская власть не сможет удовлетворить крестьянские нужды, а, напротив, выжмет из них все и без того жидкие соки. Потому, подобно своей героине, смотрел Есенин на красный флаг не только с надеждой, но и со страхом.
Сочинение
С. Есенин — великий, самобытный, истинно русский поэт. Тема Родины всегда была основной в его творчестве, проникнутом глубокой любовью к деревенской, «избяной» Руси, к простой красоте русской природы. Нехитрый крестьянский быт, такие же бесхитростные, открытые люди, заливные луга и голубые озера окружали поэта с детства и взлелеяли его необыкновенный поэтический талант.
Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных.
Я хотел бы, затеряться
В зеленях твоих стозвонных.
Октябрьскую революцию С. Есенин принял с радостью, связывал с ней большие надежды на обновление деревни, жителям которой приходилось зарабатывать на жизнь тяжелым трудом, они часто бедствовали. Поэт верил, что Октябрь положит конец нищете крестьян и ознаменует начало мужицкого рая. Поэтому стихи Есенина, посвященные революции, полны нескрываемой радости и восторга.
Листьями звезды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция
На земле и на небесах!
В автобиографии «О себе» Есенин писал: «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Это означало, вероятно, мечты поэта на построение «нового мира» именно в деревне, тесно связанной с патриархальными традициями, поскольку город всегда был чужд Есенину как источник всего искусственного, железного, дыма и грохота.
Но надеждам поэта не суждено было сбыться. Революция потребовала многих кровавых жертв, а деревне принесла новые беды и разруху. С тоской и смятением Есенин оглядывается вокруг, переживая глубокий духовный кризис, вызванный непониманием революционной действительности. Следствием этого в его поэзии появляются мотивы усталости, одиночества, трагической безысходности.
Не жалейте же ушедших,
Уходящих каждый час —
Там на ландышах расцветших
Лучше, чем в полях у нас.
Крушение надежд на лучшую жизнь заставляет Есенина искать забвение в разгуле и пьянстве, ему не пишется. И все же поэт стремится преодолеть эти упаднические настроения, принять новую жизнь.
Пора приняться
Мне за дело,
Чтоб озорливая душа
Уже по-зрелому запела.
И пусть иная жизнь села
Меня наполнит
Новой силой.
Побывав в деревне, Есенин слушает рассуждения крестьян о революции, пытаясь найти ответы на мучающие его вопросы. Он видит, что старой, патриархальной, милой его сердцу деревне грозит гибель, поскольку железный грохочущий город наступает на «мир таинственный», что «за шею деревню» уже сдавили «каменные руки шоссе».
Скоро заморозь известью выбелит
Тот поселок и эти луга.
Никуда вам не скрыться от гибели,
Никуда не уйти от врага.
Вот он, вот он с железным брюхом
Тянет к глоткам равнин пятерню…
В 1922 году, вернувшись из заграничной поездки, Есенин сумел взглянуть на послереволюционную реальность по-новому. В отрыве от Родины поэт сумел оценить могущество технического прогресса, невозможного без городов и машин. Есенин понимает необходимость не только возрождения, но и обновления деревни путем проведения ее через «каменное и стальное».
Полевая Россия! Довольно
Волочиться сохой по полям!
Нищету твою видеть больно
И березам и тополям.
Есенин создает своеобразную трилогию: «Возвращение на родину», «Русь советская» и «Русь бесприютная», в которых размышляет о Родине, о жизни в селе. Поэт уже не оплакивает уходящую Русь, поскольку видит, что жизнь здесь идет не так, как раньше, но и не так, как он себе представлял. Новые песни, новые слова заставляют Есенина почувствовать себя почти чужим, иностранцем в родном краю, среди народа, который раньше поэт знал, как самого себя.
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.
Но жизнь в деревне идет своим чередом, и Есенин понимает, что Родина помолодела, обновилась. Поэт благословляет эту новую жизнь: «Цветите, юные! И здоровейте телом! У вас иная жизнь, у вас другой напев…» Возрождается и вера в победу революции, но Есенин не уверен, что в этом молодом и активном мире для него будет место. И все же: «Приемлю все. Как есть все принимаю… Отдам всю душу октябрю и маю…»
Поэт, бесконечно любящий родину, сумел преодолеть сомнения и не растерять своего огромного чувства привязанности даже в жестоких жизненных коллизиях, потому что верил, что справедливость, доброта и, главное, красота должны в конце концов восторжествовать.
Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».